Глава 31. Не последний круг

Людям, которые наблюдают за чужой жизнью через новости, всегда хочется точной даты. Им обязательно нужно знать, когда всё случилось, когда закончилось, когда виновный упал, когда пострадавший поднялся, когда можно поставить аккуратную точку и перейти к следующему сюжету. Чужая жизнь всегда интереснее. Они любят думать, что финал выглядит как красивый кадр из фильма, ах, желательно голливудского: полицейская машина, закрывающаяся дверь, вспышки камер, женщина с окровавленной повязкой на руке, мужчина на носилках, кольцо на цепочке у неё на груди, а в конце злодей за решеткой грызет ее и кричит: я вас всех уничтожу, но не уничтожает. Всё уже есть. Есть драма, любовь, преступление, наказание, будущая свадьба, почти кинематографичный ужас, который можно пересказать за минуту и решить, что теперь история завершена. Но в жизни финалы редко приходят вовремя, да и вообще наверное приходят в момент похорон, когда тебя либо кремируют, либо закапывают. Чаще они запаздывают, финалы, распадаются на несколько обычных дней, прячутся в больничных коридорах, в запахе антисептика, в неловких разговорах с полицией, которые задают вопросы про перестрелку, в просьбах врачей не вставать, не трогать повязку, не спорить, не требовать невозможного, потому что невозможного здесь и так было слишком много. Конец приходит не тогда, когда злодея уводят, а жаль или наоборот хорошо. Он приходит намного позже, когда однажды утром ты просыпаешься и впервые не проверяешь телефон до того, как понимаешь, где находишься. Когда человек рядом поворачивается во сне, морщится от старой боли в плече, а ты уже не проваливаешься в панику, не вскакиваешь, не зовёшь врача, а просто осторожно поправляешь одеяло и возвращаешь руку на его тёплое запястье, показывая, что ты рядом. После ресторана я ждала конца каждый день. Сначала это ожидание было в больнице. Льюис провёл там восемь дней. Восемь дней, которые растянулись так странно, будто время перестало быть календарём и превратилось в последовательность шагов от двери палаты до автомата с кофе, от автомата до кресла у кровати, от кресла до окна, от окна обратно к нему. Врачи говорили, что ему повезло, и я каждый раз ненавидела это слово. Повезло ? Серьезно ? Повездо будто пуля просто выбрала чуть более милосердный маршрут. Спасибо огромное великодушной пуле, которая это сделала. Будто его тело не стало ценой за то, что Йонас решил что он гангстер, вообще сошел с ума и взявшись за пистолет решил, даже не понятно чего он хотел добиться. Будто удача это нормальное объяснение тому, что человек, которого я любила, лежал под капельницей и шутил хуже обычного, потому что обезболивающие делали его смелым в самых неподходящих местах. Чертовы наркотические препараты для купирования боли. — Ты понимаешь, что теперь у нас есть официальная причина не танцевать на свадьбе? — сказал он на третий день, когда смог сидеть дольше десяти минут и сразу решил использовать это против здравого смысла. Я поднимала с пола его носок, который он уронил, пытаясь доказать, что может переодеться сам. — У тебя ранено плечо, а не ногиа. — Но можно сказать гостям, что врач запретил. — Врач запретил тебе спорить с медсёстрами, поднимать руку выше допустимого и пытаться ходить в душ без помощи. — Очень авторитарный человек. — Он спасает тебе жизнь. — И разрушает свободу. — Я сейчас позову маму. Льюис сразу замолчал. Мама действительно стала для него самым эффективным видом терапии. Она приходила каждый день, приносила еду, которую врачи разрешали только частично, и смотрела на него так, что даже он, человек, переживший давление чемпионатов, 7 титулов на минуточку, интервью после скандалов и мои худшие эмоциональные решения, начинал сидеть ровнее. Один раз он попытался сказать ей, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выписаться раньше. Мама выслушала, поставила контейнер с супом на стол и ответила: — Льюис, милый, ты можешь быть семикратным чемпионом, будущим мужем моей дочери и очень красивым человеком, но если ещё раз скажешь такую глупость, я лично попрошу врача привязать тебя к кровати. Он посмотрел на меня. — Она сказала «красивым». — Не цепляйся за единственное хорошее слово. — Я должен искать поддержку, где могу. Макс после этого отправил в общий чат: Льюис боится маму Лии. Наконец-то в мире появился баланс. Льюис ответил: Все разумные люди боятся маму Лии. Мама, которую я по ошибке добавила в этот чат месяцем раньше и всё никак не решалась удалить, написала: Правильно. Макс: Я тоже боюсь. Мама: Ты особенно. Макс больше не отвечал почти час. Джордж приходил чаще вечером. Не всегда заходил сразу. Иногда стоял у двери, смотрел через стекло, убеждался, что Льюис спит, а я не выгляжу так, будто собираюсь устроить новый кризис, и только потом входил. Первые дни он говорил мало. Просто садился рядом, ставил мне кофе, забирал пустые стаканчики, напоминал, что мне тоже нужно есть, и однажды принёс книгу, которую мы так и не открыли, потому что каждый раз, когда я пыталась читать, глаза возвращались к Льюису. — Ты можешь спать, — сказал Джордж на четвёртую ночь. — Я сплю. — На стуле по двадцать минут. Это не считается. — Считается. — Нет. — Кто решил? — Люди с функционирующим мозгом. — Я не доверяю этой группе. Он долго смотрел на меня, потом протянул телефон. — София просила показать тебе. На экране было фото: Макс сидел в коридоре больницы на полу, прислонившись к стене, с моей сумкой на коленях. На соседнем стуле стояла коробка с пончиками. Один пончик был надкушен и брошен обратно. — Он не уехал? — спросила я. — Нет. — Почему не заходит? — Потому что вчера сказал Льюису, что, если тот ещё раз рискнёт умереть, он лично его убьёт. Теперь считает, что атмосфера неловкая. Я рассмеялась. — Вот, — сказал он. — Уже лучше. — Ты теперь терапевт? — Нет. — Очень поддерживающе. — Я учусь у Макса. Макс действительно вошёл позже, уже ближе к полуночи. Несколько минут стоял у кровати Льюиса, который тогда спал, и молчал. Потом тихо сказал: — Идиот. Я подняла голову. — Он спит. — Я знаю. — Тогда зачем говоришь? — Чтобы подсознание усвоило. — Оно ранено. — Тем более. Он сел рядом со мной на пол, хотя в палате были стулья. — Рука? Я посмотрела на свою повязку. Ранение оказалось не таким страшным, как выглядело в первые минуты: пуля прошла по касательной, оставив разрыв, ожог, несколько осколков стекла в коже и неприятное напоминание о том, что произошло. Врачи обещали нормальное восстановление. Я всё равно ненавидела смотреть на эту руку. Не потому, что было больно. Потому что кольцо теперь висело на цепочке, а не там, где Льюис надел его у трека. — Нормально, — сказала я. — Врёшь. — Немного. Макс кивнул. — Хорошо. — Почему хорошо? — Значит, не полностью потеряла форму. Мы сидели рядом в полумраке палаты. Льюис дышал ровно, аппараты издавали редкие короткие звуки, за дверью кто-то прошёл по коридору. Макс смотрел на свои руки. Большие, сильные, сейчас совершенно бесполезные. — Я хотел убить его, — сказал он. — Йонаса? — Да. — Знаю. Он повернул голову. — И ты сейчас не скажешь, что я не должен так думать? — Должен или не должен не знаю. Главное, что не сделал. Макс хмыкнул. — Джордж держал. — Значит, поблагодари Джорджа. — Уже. — Как? — Сказал, что он зануда. — Очень трогательно. — Он понял. Я посмотрела на Льюиса. — Он рассказал про отца. — Йонас? — Да. Макс стал серьёзным. — Ты веришь? — Не знаю. — Хочешь верить? Я долго молчала. — Я хочу знать. Этим мы и занялись после выписки. Не сразу, правда. Сначала Льюис вернулся домой, и дом, который раньше казался убежищем, превратился в место с расписанием лекарств, подушками под правильным углом, запретом на резкие движения, злой Лией, которая плохо скрывала панику, и Льюисом, который на третий день попытался сам снять чашку с верхней полки. Я почти устроила ему второе ранение. И себе нервный срыв. — Я просто хотел чай, — сказал он, когда я отобрала у него кружку. — Ты хотел доказать, что функционален. — И чай. — Для чая есть я. — Ты была в другой комнате. — Кричи. — Я мужчина. У меня есть достоинство. — У тебя есть швы которые могут разойтись. — Временный аргумент. — Очень убедительный. Он сел на диван с видом оскорблённого пациента, которому не позволяют героически умереть за кружку ромашкового чая. Я принесла ему плед, поставила чашку на столик и села напротив. — Ты невозможна, — сказал он. — Да. — И контролируешь всё. — Да. — И думаешь, если будешь следить за каждым моим движением, ничего плохого больше не случится. Я замерла. Он посмотрел на меня мягче. — Лиа. — Не анализируй меня, пока тебе нельзя поднимать руку. — Это связано? — Да. Ты уязвим. Я могу победить спор физически. Он протянул здоровую руку. — Иди сюда. — Я злюсь. — Знаю. — На тебя. — Тоже знаю. — И на себя. — Вот это лишнее. Я села рядом осторожно, чтобы не задеть его плечо. Он взял мою руку, ту самую, перевязанную, и поднёс к губам, едва коснулся края повязки. — Ты не виновата, что он пришёл. — Знаю. — Правда знаешь? — Головой. — А остальным? — Остальное медленнее. — Тогда будем ждать остальное. Я опустила голову ему на грудь, на безопасную сторону, туда, где не было повязок и швов. — Ты правда хочешь повторить ресторан? — Да. — Ты сошёл с ума. — Нет. Просто не хочу, чтобы последним нашим ужином до свадьбы был тот, который закончился стрельбой. — Технически мы не поели. — Тем более. — Ты думаешь едой перекрыть травму? — Ты однажды пришла ко мне с карри после ссоры. — Это было другое. — Конечно. — Не используй мои методы против меня. — Наши методы. Я ненавидела, когда он говорил «наши» так спокойно. Потому что каждый раз верила. А ещё пищала от счастья и уже хотела прыгать и бегать. Потому что одно дело когда ты говоришь я, ты, а другое когда говоришь мы. Другое чувство. Потому что мы подразумевает единое целое. Через две недели после выписки мама принесла старую коробку. Она не хотела делать из этого событие, поэтому приехала днём, когда Льюис спал, а я пыталась разобрать почту, накопившуюся после больницы. Поставила коробку на кухонный стол и сказала: — Я нашла это в хранилище. Картон был старый, потемневший по углам, заклеенный двумя видами скотча, на боку чёрным маркером было написано: «гараж / документы / не выбрасывать». Почерк отца. Я узнала его сразу, хотя видела не так часто, как хотелось бы. У него были странные буквы: торопливые, наклонённые вперёд, будто даже записи на коробках пытались куда-то успеть. Куда угодно, но не из пожара. — Ты знала, что она там? — Знала, что есть коробки. Не знала, какие именно. После переездов всё смешалось. А после того, что сказал Йонас… Мама не договорила. Мы обе смотрели на надпись. Льюис спустился через несколько минут. Медленно, держась здоровой рукой за перила, хотя делал вид, что не держится. Увидел коробку и сразу всё понял. — Мне уйти? — спросил он. Я покачала головой. — Нет. Мама дала мне ножницы. Я разрезала скотч, стараясь не думать, что делаю это почти так же осторожно, как когда-то открывала отчёт Ауди после Дохи. Внутри оказались папки, старые журналы, несколько фотографий, водительские пропуска, блокнот, связка ключей, кассета с подписью, которую я уже видела, и маленький пластиковый контейнер из-под запчастей. В нём лежал старый флеш-накопитель, завернутый в лист бумаги. На листе было написано: «Если что-то случится — не верить первой версии». Я села. Лучше сидя, я себя знаю, поэтому лучше сидя. Мама закрыла рот рукой. Льюис сел рядом, не касаясь меня сразу, только положил свою ладонь на стол рядом с моей. Так, чтобы я могла сама решить, брать её или нет. Я взяла. На флешке не оказалось ответа на всё. Жизнь редко оставляет архивы, где правда разложена по папкам с названиями, ну разве что в наших излюбленных фильмах и сериалах. Там были копии договоров, несколько сканов, письма, странные таблицы переводов, заметки отца, имена людей, которых я не знала, и три коротких видео. На одном мужчина, тот самый инженер из слов Йонаса, сидел в машине и говорил, что боится за семью. На другом отец спорил с кем-то за кадром. На третьем был только экран компьютера с открытым списком фондов, связанных с семьями молодых пилотов. Этого хватило, чтобы подтвердить главное: Йонас не придумал историю. Отец действительно видел часть этого пиздеца. Отец действительно пытался помочь человеку, который хотел вынести данные наружу. Отец действительно оказался слишком близко к тому, что Дэмиан считал своей территорией. Но прямого доказательства, что смерть отца была устроена, не было, да и по словам Йонаса это было случайное стечеин обстоятельств. Никто на тот момент этого не планировал. Следователи потом скажут аккуратно: оснований для пересмотра обстоятельств аварии недостаточно, но материалы объясняют последующие действия Дэмиана в отношении семьи Моро. Юристы переведут это на свой язык. Журналисты на свой. Мама услышит только одно: он не был сумасшедшим. Да и никогда не казался. А я услышала другое. Моя жизнь не началась с Дэмиана. Моя боль не была центром вселенной. До меня уже были люди, которые сопротивлялись. Люди, которые боялись, теряли, молчали, пытались говорить, не успевали. Отец был не только тем, кого у меня забрали, не только воспоминанием с красным велосипедом и руками на руле. Он был человеком, который однажды тоже посмотрел на весь этот ужас и решил, что нельзя просто отвернуться. И, возможно, именно поэтому мне так долго казалось, что останавливаться нельзя: я ехала не только за себя, даже когда не знала этого. В тот вечер я впервые за много лет открыла кассету до конца. Это была знаете, такая обычная старая запись. Я маленькая, слишком серьёзная для своего возраста, в большом шлеме, который сползает на глаза, стою рядом с картом и спорю с отцом. — Я не хочу медленно, — говорит маленькая я. — Медленно не означает стыдно, — отвечает он за кадром. — Стыдно. — Нет. Стыдно делать вид, что умеешь, когда ещё не умеешь. — Я умею. — Тогда докажи спокойно. Маленькая я складывает руки на груди. — А если я поеду быстро? — Тогда я буду гордиться. — А если медленно? Пауза. Голос отца становится мягче. — Тогда тоже. Я выключила видео не сразу. Сидела с пультом в руке и смотрела на замерший кадр: маленькая девочка в слишком большом шлеме, мужчина, которого видно только частично, его ладонь на её плече. Мама плакала. Льюис стоял у окна, отвернувшись, чтобы не мешать нам, но я видела по его отражению, что он тоже вытирает лицо. — Он бы тобой гордился, — сказала мама. Раньше эта фраза причиняла боль. Слишком много людей говорили её легко, будто мёртвые существуют для того, чтобы утешать живых удобными предположениями. Но в тот раз я не разозлилась. Может быть, потому что уже не требовала от этой фразы доказательств. Может быть, потому что наконец увидела: гордость отца не зависела бы от титула, мести, суда или того, насколько красиво я пережила все уроки жизри. Он гордился бы мной и медленной, и быстрой, и злой, и растерянной, но самое главное думаю, что живой. Особенно живой. Время после этого стало двигаться иначе. Йонаса судили быстрее, чем Дэмиана. С оружием, свидетелями, десятками записей из ресторана, нарушением условий надзора и ранением двух человек его адвокатам было трудно превратить всё в недоразумение. Они пытались и это даже удивительно. Говорили о нервном срыве, давлении прессы, разрушенной репутации, эмоциональной нестабильности после публичного краха семьи. Я слушала часть заседания через закрытую трансляцию и вдруг поймала себя на том, что больше не хочу, чтобы он страдал вот так, не хочу сидеть и ждать, когда его лицо исказится так, чтобы мне стало легче. Мне хотелось только, чтобы дверь закрылась. Чтобы человек, который пришёл к нам с оружием, больше не мог подходить к людям и называть своё разрушение чужой виной. Чтобы его упекли за решетку и он не мог ходить спокойно по улице, пока в мире куча людей зализывают раны после его жестоких и нечеловечных поступков. Йонас признал нападение, но долго не признавал причину. Потом всё-таки сорвался на одном из слушаний, когда прокурор зачитал его сообщения, отправленные за несколько часов до ресторана. «Она не выйдет сухой». «Они должны понять, что всё ещё тонут». «Пусть празднуют». Он кричал, что мы все вытащили его жизнь наружу и оставили на съедение. Судья прервал заседание. В новостях опять появились заголовки. Я выключила телефон и пошла помогать Льюису застёгивать рубашку, потому что у него всё ещё плохо поднималась рука. — Не смотришь? — спросил он. — Нет. — Почему? Я поправила воротник. — Он больше не говорит ничего нового. Думаю ещё слетел с катушек или просто хорошо играет. В любом случае ему дадут не маленький срок, поэтому смысла следить нет. Главное, что он не на свободе. Дэмиан молчал дольше. У него были лучшие адвокаты, более глубокие счета, связи, люди, привыкшие приносить ему варианты выхода ещё до того, как он формулировал проблему. Его дело расползалось по странам, ведомствам, компаниям и старым соглашениям, как корни дерева, которое слишком долго росло под чужими домами. Но теперь каждое заседание проходило под светом, а не землей. Все наружу, все видно, все используется против. И связи твои уже не помогут. Лука давал показания. Морель тоже. Несколько бывших сотрудников клиники подтвердили подмену имён. Две девушки согласились говорить закрыто. Отец Эммы передал дополнительные документы. Старые фонды начали проверять не только спортивные органы, но и финансовые регуляторы. Дэмиан однажды посмотрел в камеру у здания суда и сказал: — Лиа Моро всегда разрушала вокруг себя все. Я увидела этот фрагмент случайно, в машине, когда новостная лента сама включила видео. Раньше эти слова вошли бы под кожу. Я бы всю ночь спорила с ним в голове, доказывала, оправдывалась, снова и снова возвращалась к каждой формулировке. В тот раз я просто выключила экран. Льюис сидел рядом и смотрел на меня. — Что? — спросила я. — Ничего. — Тогда почему хмуришься ? — Как? — Как будто ты сейчас начнёшь гордиться мной за нормальную реакцию. — Я уже начал. — Не надо. — Поздно. — Ты невыносим. — Но жених. — Временный статус. — До свадьбы? — До ближайшего плохого поведения. — Тогда мне нужно быть осторожнее. — Именно. Свадьбу мы отложили. Не потому, что сомневались. Наоборот, после ресторана желание пожениться стало не слабее, а в миллион раз сильнее, от осознания того, что жизнь очень коротка и не хочется пропускать её мгновения. Но мы оба понимали: если устроим свадьбу сразу, люди назовут её символом победы над прошлым, ответом Йонасу, красивым восстановлением после трагедии, публичным жестом, доказательством, что любовь сильнее насилия и все в этом роде, бла-бла-бла. Все эти фразы звучали хорошо и неправильно. Я не хотела выходить замуж как заявление для мира. Не хотела, чтобы моё платье стало аргументом, кольцо пресс-релизом, поцелуй доказательством черт его знает чего. Общественность ужасна. Возможно, со временем мне и правда стало все равно на журналистов и статьи, но хотелось новую жизнь начинать с чистого листа, белого и красивого, без намека на что-то черное. Поэтому правильнее будет повременить. Льюис, который сначала пытался сделать вид, что ему всё равно, где и когда, однажды ночью сказал: — Я хочу обычный день, где мы не мы. Я повернулась к нему. — А кто? — Ты невеста, я жених. Все просто. — Ты говоришь очень опасные вещи для человека, который ещё не может сам надеть куртку. — Я уже могу. — Плохо. — Но могу. Я долго смотрела на него в полумраке спальни. На шрам у виска, на повязку, которую скоро должны были снять окончательно, на плечо, которое он теперь осторожно берег даже во сне. Он тоже изменился после ресторана. Знаете, словно в нём появилась новая честность по отношению к собственному страху. Раньше он пытался быть спокойным для меня, словно если он не испугается, я тоже не испугаюсь, потому что знаю, что рядом есть он. Теперь иногда говорил прямо: мне страшно. Я плохо спал. Я злюсь. Я не хочу сегодня обсуждать суд. Я хочу, чтобы ты просто легла рядом. И это, как ни странно, делало нас крепче. Потому что любовь, в которой один всё время спасает, а другой всё время выживает, рано или поздно начинает напоминать долг и чаще всего приводит к непоправимым последствиям, а мы ведь этого не хотим. Все-таки хочется хэппи-энд, который закончится хэппи-эндом. — Тогда когда? — спросила я. — Когда ты захочешь отпраздновать. — А если я не умею? — Научимся. Учиться пришлось долго. Сначала я вернулась к тренировкам. Первый раз после ранения руки и ресторана я села в симулятор и вышла через семь минут. Нет, дело было не в том, потому, что не могла. Потому что в момент торможения перед виртуальным поворотом услышала в голове выстрел так ясно, будто он снова разорвал воздух. Мне показалось, что это очередной триггер, как было первое время после аварии. Я тоже уходила из стимулятора, из машины и подавно порой выбегала или даже не могла подойти. Я сняла перчатки, вышла в коридор и села на пол. София нашла меня через две минуты. Не стала спрашивать, что случилось. Просто села рядом, прямо на холодный пол технического центра, в идеально выглаженных брюках и с планшетом в руках. — Я думала, после титула будет легче, — сказала я. — Было бы странно, если бы стало сразу. — Почему? — Потому что ты не машина. Даже машины после аварии разбирают, проверяют, меняют детали и всё равно долго слушают каждый звук. — Очень романтично. — Я не Льюис. — Все сегодня не Льюис. — Это обычно хорошо. Я рассмеялась, хотя смех вышел слабым. София посмотрела на симуляторную комнату. — Пять минут завтра. — Сегодня семь не получилось. — Значит, завтра пять. — Это откат. — Это настройка. — Ты сейчас сравнила меня с болидом? — Да. Но с уважением. Через неделю я проехала двадцать минут. Через две полный заезд. Через месяц вернулась на настоящую трассу. Рука болела после длинных серий, но слушалась. Страх появлялся в неожиданных местах: в звуке разбившегося бокала, например, в резком движении официанта, в чужом повышенном голосе за соседним столом. Но теперь я не называла это слабостью. Просто отмечала, как механик отмечает изменение температуры: есть, вижу, учитываю, продолжаю. В этот раз мне было бороться намного легче, как минимум потому что я была не одна. Да и поддержка ребят означала очень многое. Льюис восстанавливался быстрее, чем разрешали врачи, и медленнее, чем хотел сам. Это раздражало нас обоих. Он был ужасным пациентом, хотя искренне считал себя прекрасным. — Я выполняю рекомендации, — говорил он. — Ты вчера пытался сесть на мотоцикл. — Я просто посмотрел. — Ты взял ключи. — Чтобы посмотреть с ключами. — Льюис. — Хорошо. Это было исследование. — Исследование чего? — Твоей реакции. — И? — Опасная. Но однажды он всё-таки сел за руль обычной машины и слава богу для него это был не трек. Просто доехал до маленького кафе у воды, где мы раньше не были и где никто не узнал нас первые пятнадцать минут. Потом официантка всё-таки узнала, уронила меню, покраснела и сказала: — Простите. Я просто… вы правда они? Льюис посмотрел на меня. — Они? — Зависит от того, что именно вы видели, — ответила я. Он рассмеялся так резко, что поморщился от боли в плече. Официантка не поняла, но улыбнулась. Мы вернулись в рестораны не сразу, сначала в кафе, потом на открытые террасы, потом в место, где столики стояли близко, и я первые десять минут смотрела на каждый входящий силуэт. Мы не боялись, не-не, не подумайте. Просто знаете, это была как мини традиция и игра, выбирать что-то простое, легкое, интересное и разнообразное. Как-никак кафе порой в разы комфортнее ресторана, как минимум потому что оно проще. Через полгода после Абу-Даби Ауди организовала небольшой день на старом картодроме, где начинался один из детских проектов, который мы с Софией давно обсуждали и всё время откладывали из-за расследований, гонок, судов и общей склонности жизни устраивать пожар в комнате, где мы только что постелили ковёр. Теперь проект наконец получил форму. это была программа поддержки молодых пилотов из семей, которые не могли позволить себе войти в спорт без долговой петли. Юристы настояли на прозрачной структуре, независимом совете, открытой отчётности и правилах, написанных так подробно, что Макс сказал, будто после чтения положения сам почувствовал себя грантом. Название выбирали долго. Я не хотела называть программу своим именем. Льюис предложил имя отца. Я отказалась сразу. Это все ещё было как минимум слишком больно, слишком лично, и слишком похоже на то, что я превращаю его смерть в показ уху, хоть и умер он не по чьей-то вине. Мама слушала нас минут десять, потом сказала: — Он бы возмутился, что вы спорите без него, и предложил что-нибудь простое. — Например? — спросила я. Она посмотрела на старую фотографию, где отец держал меня за плечи у карта. — Первый круг Так и оставили. В день открытия было прохладно. На картодроме пахло резиной, пылью и дешёвым кофе из автомата, тем самым и моим любимым, от которого сводит зубы. Приехали дети, родители, журналисты, несколько пилотов, а если точнее, то большая часть пилотов Ф1, представители Ауди, люди из фонда Льюиса, София с папкой, которая выглядела тяжелее некоторых детей, Макс в кепке и с лицом человека, которого попросили быть приличным до конца официальной части. Джордж приехал с небольшой сумкой, в которой, как выяснилось позже, лежали запасные маркеры, пластырь, зарядки, влажные салфетки и какие-то батончики. — Ты стал мамой команды, — сказала я. — Кто-то должен. — Обидно, но полезно. — Именно. Льюис стоял рядом со мной. Плечо уже почти восстановилось, но при долгих днях он всё ещё уставал, и я видела, как иногда он незаметно менял положение руки. На его пальце кольца ещё не было. На моём тоже. Помолвочное вернулось на место через несколько недель после ресторана, но в тот день я сняла его перед заездом с детьми и надела на цепочку, как тогда в больнице, но не из страха. Просто понравилось ощущение: кольцо у сердца, там, где оно однажды пережило чужой ствол и осталось не символом сорванного счастья, а доказательством, что счастье можно снять с пальца, спрятать ближе к телу, пережить с ним кровь, больницу, суды и всё равно вернуть на место. Речь я писала сама. София пыталась помочь, но её версия начиналась словами: «Прозрачность финансовых механизмов является основой защиты молодых спортсменов». Я сказала, что дети заснут на втором предложении. Макс предложил начать с: «Не берите деньги у подозрительных богачей». Джордж назвал это юридически неполным, но эмоционально точным. Льюис просто сказал: — Говори так, как сказала бы себе маленькой. И я говорила. Это была не долгая и далеко не идеальная речь, без попытки сделать из боли красивую лестницу, по которой другие обязаны подниматься к вдохновению. — Когда я была маленькой, — сказала я, стоя перед детьми, родителями и камерами, кучей журналюг и инвесторов, — мне казалось, что попасть в большой спорт можно только двумя способами: родиться в правильной семье или задолжать неправильным людям. Мне повезло с отцом. Он не был богатым, но он очень рано объяснил мне одну вещь: если кто-то помогает тебе только для того, чтобы потом владеть твоим страхом, это не помощь. Это повод бежать. Льюис стоял справа. Мама слева, чуть дальше, с платком в руке, хотя я просила её не начинать плакать до третьей минуты. — Эта программа не обещает сделать всех чемпионами. Это было бы нечестно. Спорт не работает так. Иногда ты проигрываешь. Иногда машина ломается. Иногда другой человек просто быстрее. Но ни один ребёнок не должен платить за шанс своей свободой, домом своей семьи или правом сказать «нет». Мы не можем сделать путь лёгким. Мы можем сделать так, чтобы трудный путь не превращался в ловушку. Я увидела в первом ряду девочку лет десяти. У неё был ярко-розовый шлем на коленях и такое серьёзное лицо, будто она уже заранее была готова спорить с любым, кто скажет, что этот цвет слишком девчачий. Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала продолжение. — Мой отец однажды сказал мне: медленно не стыдно. Стыдно делать вид, что умеешь, когда ещё не умеешь. Я долго думала, что должна всё время ехать быстро. Быстрее страха, быстрее боли, быстрее людей, которые хотели меня остановить. Теперь я думаю иначе. Главное ехать своим ходом. И чтобы рядом были те, кто не покупает твою мечту, а помогает её удержать. Когда я закончила, люди хлопали долго. И наверное, весь этот путь стоил этого. После официальной части дети вышли на трассу. Не гоняться всерьёз просто первые круги, инструктаж, фотографии, смех, споры из-за шлемов, кто возьмет какой номер, ибо они были в стиле миниатюрок гонщиков Ф1 и перчаток. Розовая девочка подошла ко мне с блокнотом. — Можно автограф? — Конечно. Как тебя зовут? — Нина. — Красивый шлем, Нина. Она подняла подбородок. — Я знаю. Мальчики сказали, что он как у куклы. Я подписала блокнот и вернула ей. — Тогда обгоняй их так, чтобы они хорошо рассмотрели цвет. Она улыбнулась. Мама рядом закрыла лицо рукой. — Что? — спросила я. — Ничего. Просто твой отец сказал бы то же самое. На свадьбу мы решились в конце лета. Не потому, что всё закончилось. К тому времени дело Дэмиана всё ещё продолжалось, хотя уже было понятно, что прежним он не выйдет ни при каком исходе, да и не выйдет в ближайшие лет 25. Йонас получил срок и обязательное психиатрическое наблюдение, что вызвало очередную волну комментариев, но я не читала почти ничего. Лука исчез из публичной жизни после показаний. Морель получил сделку за сотрудничество и возможно я его даже простила. По крайней мере мы с ним встретились, очень многое обсудили и я как минимум поняла, что на новую страницу не хочу брать ненависть, злобу и обиду, поэтому мы решили больше никогда не встречаться и не контактировать. Я отпустила. Семейный холдинг распродавал активы, а люди, которые когда-то выстраивались вокруг них, теперь делали вид, что всегда держались на расстоянии. Мир, как обычно, быстро учился новому лицу удобной правды. Мы поженились не на треке, как делали ставки комментаторы, а они большиство почему-то думало так, сыграли свадьбу и не в ресторане. И не на пляже, хотя Льюис до последнего предлагал место у моря, а я подозревала, что он просто не хотел отдавать победу Италии. В итоге выбрали небольшой дом в Тоскане, который снимался на неделю: каменные стены, оливковые деревья, длинный деревянный стол во дворе, вид на холмы, которые вечером становились мягкими и золотыми, будто кто-то каждый день заново рисовал их светом. Там были мама, София, Макс, Джордж, Шарль с женой, несколько близких друзей, люди из команды, которых уже невозможно было отделить от семьи. Не было журналистов и слава боге не было прямых трансляций, не было спонсорских стен, пресс-релизов и официального хэштега, хотя Макс предложил «#наконец-то» и был почти выгнан с территории. Платье я выбрала простое. Не потому, что боялась выглядеть слишком счастливой, хотя может и это тоже немного, но об этом история предпочтит умалчивать. Просто всё роскошное казалось чужим, требующим от меня движений, которые не были моими. Моё платье было лёгким, с открытой спиной, тонкими бретелями и тканью, которая двигалась от ветра почти как вода. Шрам был виден. Повязки уже давно не было и в даже перестала его расчесывать. А всего лишь надо было удалить из жизни признаки нервов. На руке остался след, тонкий, неровный, чуть светлее кожи. Льюис, когда увидел меня перед церемонией, посмотрел сначала на лицо, потом на руку, потом снова на лицо. — Что? — спросила я. Он покачал головой. — Ничего. — Ты плачешь? — Нет. — Льюис. — Немного. — Ты ещё даже не должен меня видеть. Это плохая примета. — После нашего предложения приметы должны бояться нас. — Справедливо. Он подошёл ближе, но не коснулся сразу. Мы стояли в маленькой комнате на втором этаже, где пахло лавандой, старым деревом и духами мамы. За окном кто-то смеялся. Кажется, Макс спорил с Джорджем о рассадке. София пыталась не вмешиваться и, судя по тону, уже вмешалась. Ландо что-то активно кричал, явно уже найдя где-то алкоголь и успев немного выпить, его успокаивали Алонсо с Оскаром, но похоже было безуспешно. — Ты уверена? — спросил Льюис. Я посмотрела на него внимательно. — Ты спрашиваешь за десять минут до церемонии? — Да. — Смело. — Я хочу слышать ответ не от женщины, которая сказала да после гонки, не от той, которая сидела в больнице, не от той, которую все ждут внизу. От тебя сейчас. Я взяла его руку. — Я уверена. Он кивнул. — Хорошо. — А ты? — Я был уверен ещё до того, как понял, что собираюсь делать предложение. — Звучит опасно. — Всё лучшее у нас так звучит. Церемонию проводил друг Льюиса. Неформально, без тяжёлых фраз, от которых хочется выпрямить спину и начать уважать институты больше, чем людей. Мама плакала очень сильно, хотя обещала, что плакать вообще не будет. София плакала так незаметно, что потом отрицала, пока Макс не показал фотографию. Джордж держался до момента, когда Льюис начал говорить клятвы, а потом просто опустил голову. Макс громко шмыгнул носом и заявил, что это аллергия на оливковые деревья. Льюис говорил первым. — Я долго думал, что любовь это когда ты готов на всё ради человека. Звучит хорошо, но после последних лет я понял, что «на всё» иногда бывает опасным. Я не хочу обещать тебе подвиги каждый день. Не хочу обещать, что всегда буду знать, как правильно. Я знаю, что иногда буду ошибаться, злиться, бояться, говорить не то, слишком сильно пытаться защитить и слишком поздно понимать, что тебе нужно не это. Но я обещаю оставаться честным. Обещаю не превращать страх в контроль. Обещаю выбирать разговор, даже когда проще уйти. Обещаю помнить, что ты не моя победа и не моя ответственность, а человек, который сам ехал через огонь задолго до меня. И я всё равно безумно счастлив, что теперь могу ехать рядом. Я плакала уже на середине. — Ты обещал не делать слишком красиво, — сказала я тихо. — Я не обещал. — Тогда зря. Люди засмеялись. Моя очередь. Я достала лист, посмотрела на него и поняла, что не хочу читать. Слова, которые я писала неделю, вдруг стали слишком ровными для того, что стояло передо мной: Льюис в светлом костюме, с чуть заметным следом у виска, с рукой, которая почти полностью восстановилась, но всё ещё иногда напоминала о выстреле, мама с мокрыми глазами, друзья, которые видели меня в самых страшных состояниях и почему-то остались, холмы, солнце, ветер, кольцо, которое больше не нужно было прятать на цепочке. Я сложила лист. — Я хотела написать идеально, — сказала я. — Не получилось. Потом хотела написать смешно, чтобы не плакать. Тоже не получилось. Поэтому скажу просто. Льюис смотрел на меня. — Я очень долго думала, что любовь это место, где тебя могут ранить сильнее всего. Наверное, это правда. Но это не вся правда. Любовь это ещё и место, куда можно вернуться, когда ты сама себе стала опасной. Место, где тебя не всегда понимают сразу, но пытаются. Где могут злиться и всё равно держать за руку. Где не просят быть удобной версией себя, потому что любят настоящую, даже когда настоящая спорит, исчезает, боится, злится и не умеет отдыхать на островах без транспорта. — Это было один раз, — сказал Льюис. — Я ещё не закончила. Он поднял руки. — Прости. — Я не обещаю быть лёгкой. Это было бы мошенничеством, и у нас в семье теперь плохое отношение к финансовым схемам. Макс не выдержал и рассмеялся первым. Джордж с Софией сразу же шикнули на него, но явно тоже улыбнулись. — Но я обещаю не убегать. Обещаю говорить, когда страшно. Обещаю не превращать боль в оружие против тебя. Обещаю помнить, что ты не щит, не доказательство и не человек, которого я должна потерять, чтобы история была драматичнее. Ты мой дом, место, где я могу быть живой. И я выбираю тебя не потому, что всё закончилось. А потому, что всё продолжается, и я хочу продолжать с тобой. Льюис закрыл глаза на секунду. Когда мы обменялись кольцами, его рука дрожала чуть сильнее моей. — Видишь? — прошептала я. — Не только я плачу агрессивно. — Это не слёзы. — Конечно. — Это тосканский воздух. — И аллергия на оливковые деревья? — Макс занял. Мы поцеловались под аплодисменты, смех, чьё-то громкое «наконец-то» и возмущённый голос Софии: «Макс!» Всё было не идеально. Именно поэтому я поверила. Позже, когда солнце опустилось ниже, все сидели за длинным столом во дворе. Еда была простая и прекрасная: паста, хлеб, сыр, помидоры, рыба, фрукты, вино, которое мама разрешила мне пить только после того, как убедилась, что я ела достаточно. Макс произнёс тост, который начинался прилично, затем свернул в историю про фонтан, почти дошёл до больницы, был остановлен Джорджем и закончил фразой: — Короче, вы оба ужасные, но друг для друга подходите идеально. Это не комплимент, а медицинский факт. София закрыла лицо рукой. — Нельзя говорить «медицинский факт», если ты не врач. — Я эксперт по ним. — По кому? — По ужасным людям. Джордж поднял бокал. — Тогда за ужасных людей, которые научились не разрушать всё окончательно. — Отличный тост, — сказал Льюис. — Это был не тост. — Уже да. Мама говорила коротко. Она вообще в тот день держалась удивительно спокойно, пока не поднялась с бокалом. — Я долго боялась, что жизнь моей дочери будет состоять только из борьбы, — сказала она. — Потом поняла, что бороться она всё равно будет всегда. Такой характер. Но теперь я вижу рядом с ней людей, с которыми ей не нужно бороться одной. За это я благодарна. Она посмотрела на Льюиса. — И ты, пожалуйста, береги себя. Я не хочу второй раз воспитывать зятя через угрозы врачами. — Постараюсь, — сказал он. — Не постараешься. Будешь. — Да, мэм. После ужина мы сбежали. Правда не так далеко как хотели. Просто вниз по дорожке, к старому сараю, где стояли два велосипеда и один маленький потрёпанный скутер хозяев дома. Я увидела его ещё утром и сразу поняла, что судьба наконец-то делает мне свадебный подарок. — Нет, — сказал Льюис, когда понял, куда я смотрю. — Да. — Мы в свадебной одежде. — Именно. — Ты в платье. — Оно переживёт. — Мы только что поженились. — Значит, это семейная поездка. — Это старый скутер. — Романтика. — Это плохая идея. — Наш профиль. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом тяжело вздохнул. — Шлемы. — Они там. — Ты проверила? — Конечно. — Я женился на безумной женщине. — Ты знал. — Да. Мы поехали по узкой дороге между оливковыми деревьями. Медленно. Почти неприлично медленно для двух людей, которые всю жизнь измеряли себя скоростью. Ветер цеплял платье, Льюис сидел сзади и держал меня за талию здоровой уже почти полностью рукой, иногда смеялся, когда скутер возмущённо дребезжал на маленьких камнях. Я ехала осторожно. Не потому, что боялась. Потому что впервые не нужно было доказывать дороге, что я быстрее её. Мы остановились на холме. Внизу светились окна дома, слышались голоса, музыка, смех Макса, который невозможно было спутать ни с чем. Небо темнело постепенно, без драматического заката, без вычурной красоты, которая заставляет людей немедленно доставать телефоны. Простой вечер с тёплым воздухом, запахом травы, самое главное, что рядом был Льюис, а на пальце красиво сидело кольцо, внизу были наши друзья, с которыми мы прошли и огонь и воду, мама, которая, вероятно, уже заставляла кого-то доедать салат. Жизнь, которая не стала безопасной, но наконец перестала быть только полем боя. — О чём думаешь? — спросил Льюис. Я посмотрела на дорогу, уходящую дальше между деревьями. — Что раньше я всё время ждала последнего круга. — В гонке? — Везде. Последний круг мести, последний круг страха, даже последний круг, после которого станет понятно, выиграла я или проиграла. А теперь не хочу последнего. Он встал рядом, плечом к плечу. — Чего хочешь? Я подумала. Раньше на такой вопрос я ответила бы слишком быстро. Титул. Правду. Справедливость. Месть. Безопасность для мамы. Свободу от Дэмиана. Возможность ездить. Возможность не бояться. Всё это было правдой. Но не всей. — Много кругов, — сказала я. — Не обязательно быстрых. Льюис улыбнулся. — Даже медленных? — Медленно не стыдно. Он понял, откуда это. Взял мою руку. Мы стояли так долго, пока внизу кто-то не начал звать нас обратно. Сначала София. Потом мама. Потом Макс, который крикнул, что если мы сбежали с собственной свадьбы, он забирает десерт. Джордж добавил что-то спокойное, но ветер унёс слова. Льюис посмотрел на меня. — Возвращаемся? Я посмотрела на дом, на свет исходящий от него, на людей и вновь на дорогу. — Да. Мы сели на старый скутер. Я завела двигатель со второй попытки. Льюис обнял меня за талию. — Только не гони, — сказал он. Я улыбнулась. — Я чемпионка мира. — Именно поэтому прошу. — Хорошо. Льюис опустил мой визор на шлеме, потом на своем. Мы восстали из пепла, как фениксы и взлетели высоко в небо. Я завела скутер и поехала медленно. На этот раз не к финишу и не от войны, не за доказательством, а просто туда, где нас ждали.