Часть 5

Утром, когда муэдзины ещё не начали читать азан, особняк уже просыпался. Только в нём вместо криков Дениза, споров Кадира и Каи, грохота посуды стояла тишина. Но не та, которую привыкла слышать Рана. Она была тяжёлой и давящей. Будто сам дом затаил дыхание перед бурей. Рана почти не выходила из комнаты. Она перебирала свои вещи, книги, конспекты, старые фотографии — всё, что накопилось за двадцать три года жизни. Что лучше взять? Что оставить? Как поместить всю свою жизнь в два чемодана? Девушка села на край кровати. Она устала сражаться и сопротивляться. Рана обхватила колени руками, опустила голову. Мысли были самыми тёмными в этот день, что нагнетало грусть ещё сильнее. Но её печаль прервала Садакат. На её голове неизменно сидел чёрный платок, заколотый позолоченной брошью. Её глаза были опустошены, но спина не сгибалась. Она села рядом с дочерью. Так близко, что Рана смогла почувствовать тот самый запах цветущего жасмина и бергамота, перемешанный с чем-то древесным. Напряжение в комнате нарастало, сдавливало, заставляло кричать. Молчание — словно тяжёлый молот. Садакат положила руку на плечо дочери, нежно, едва касаясь. Рана подняла голову, устремив свой нежный взор на мать. — Мама... — прошептала Рана, но не успела закончить. Садакат оборвала её. — Послушай-ка, доченька, одну историю, — объявила Садакат и обвела рукой талию девушки. Рана прижалась ближе к матери, приложила голову к груди, слушая её сердцебиение. — Знаешь ли ты, почему Мевлана, великий учитель и поэт, учил, что смирение — это не слабость, а сила? — спросила Садакат, обращаясь к дочери. Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Однажды к нему пришёл гордый человек и сказал: «Я пришёл учиться у тебя, но я не стану кланяться тебе, потому что я равен тебе». Мевлана улыбнулся и ответил: «Хорошо, тогда я поклонюсь тебе первым». Он склонился перед гостем, а тот застыл в изумлении. Рана вдруг поднялась и покосилась на свою мать. — «Теперь, — продолжала Садакат, — я показал тебе, что значит быть выше гордости: не доказывать свою силу, а дарить уважение. Смирение — это свобода от тщеславия». Рана отстранилась от матери. Она взяла её руку в свою, сжимая так, будто прощалась навсегда, и спросила: — Ты веришь, что и для меня найдётся кто-то, кто поклонится мне первым? Кто увидит моё достоинство, несмотря на то, что я — проданная невеста? Садакат впервые улыбнулась. Она сжала руки дочери, заглянув перед этим ей в глаза. Птичка, которая ещё недавно маневрировала в воздухе, сдалась. Ей обломали крылья. — Верю, доченька, верю. — Садакат остановилась, а потом вдруг вспомнила. — В тот день, когда Аллах преподнёс тебя к нашим дверям, мы без капли сомнения приняли тебя. Ты — дар Всевышнего. Мы нашли тебя у ворот в сильный дождь, а когда открыли платочек, ты смотрела на нас своими тёмными как ночь глазами. Ты ни слезинки не проронила. И тогда твой отец назвал тебя Раной. Ты знаешь, что означает твоё имя? — обратилась к Ране Садакат. — Та, на кого смотрят с восхищением, — вдруг вспомнила Рана и впервые заулыбалась. Её улыбка долго не продержалась. Нью-Йорк уже стучался ей в дверь. — Мамочка, ты говорила с Джиханом? Может, он нашёл способ разорвать это соглашение? — спросила Рана, глазами моля мать о каком-то ответе. — Ты уезжаешь, Рана. Я не могу это остановить, — прошептала Садакат. Её глаза намокли, а губы задрожали. — Джихан запросил досье на Адама Бержерона, но пока что это всё, что он смог сделать. Эрол продолжает работать с документами. Всё впереди, доченька. Не отчаивайся, Аллах не возлагает на человека сверх его способностей. — Мамочка, я очень боюсь. Я видела кровь, слёзы, месть, войну, но я это всё пережила потому, что вы были рядом. Что я буду делать, когда я буду там одна? — Ты не одна, Рана. Ты — Альбора. Мы с тобой рядом, куда бы ты ни пошла, как бы далеко ты ни была, ты носишь нашу кровь. А кровь Альбора не предаёт. Садакат взяла лицо Раны в свои руки. Её взгляд был острее точёной стали. — Ты поедешь в Нью-Йорк, Рана. Ты поедешь не как девушка, которую продал брат. Ты поедешь как дочь Азема Альбора. Как моя дочь. Запомни это. Рана продолжала молчать. — Эти американцы думают, что купили игрушку. Пусть так и думают. Но ты покажешь им, что они ошибаются. Покажешь то, чему тебя учили здесь, в Мардине. Ты войдёшь в этот дом с высоко поднятой головой и прямой осанкой. Покажи этим неверным, что мы, женщины Альбора, даже если нас вырвали с корнем, мы гнёмся, трескаемся, но сломать нас невозможно. Пусть они проклинают тот день, когда услышали имя Альбора. В глазах Раны заполыхал огонь. Впервые за долгое время в ней появилось что-то кроме боли. В ней проснулось что-то большее — желание отомстить. — Сделай так, чтобы при одном твоём упоминании они впадали в панику, — продолжала Садакат, и её голос ни капли не дрожал. — Сделаешь так, что твоё имя им будет сниться в самых страшных кошмарах. Ты заставишь их пожалеть о том дне, когда они вообще родились. Устроишь им ад на земле, Рана. Потому что ты — моё отражение. А я никогда не сдаюсь. Рана лишь кивнула, но глаза говорили лучше. В них не было больше страха, наоборот. Её взгляд стал острым и холодным. Садакат усмехнулась — ведь в этом взгляде она узнала себя. Такую же, когда-то брошенную. Садакат встала с кровати, поправила свой платок — ни одной складки не оставалось. За ней встала и Рана. Женщина, сняв свой перстень, надела на палец дочери. Серебряный перстень с округлой окантовкой, на котором было выгравировано на арабском: الذِينَ آمَنُوا وَتَطْمَئِن قُلُوبُهُم بِذِكْرِ اللهِ «Они уверовали, и их сердца утешаются поминанием Аллаха» (сура «Ар-Ра’д», аят 28). Рана опустила взгляд на перстень. Серебро холодно блеснуло в тусклом свете комнаты. Она провела пальцем по арабской вязи — не читая, чувствуя. Заветные слова будто впивались в кожу и въедались в кровь. — Я не опозорю тебя, — сказала Рана твёрдо, поднимая глаза на мать. — Я не дам им опорочить имя Альбора. Клянусь Всевышним, мама. Садакат не ответила. Только коротко кивнула. Но Рана знала, что иногда такое молчание матери говорит громче сотни слов. Она, не оборачиваясь, покинула комнату. И лишь тогда, когда её шаги перестали отдаваться эхом, девушка подошла к зеркалу. Посмотрев на себя, она увидела не ту, которая боялась мира. Она увидела в себе сталь матери, которая закалялась с каждой минутой. «Они не знают, кого впускают в дом», — подумала Рана. Она не даст Бержеронам спать спокойно. Она заставит их расплачиваться. После этих слов Рана не сомневалась в надобности своей поездки. Она продолжила собирать чемодан, но теперь вместо паники и тревоги у неё были решимость и уверенность. Прошло около получаса. Вещи собраны. Комната стала пустой, как будто здесь никто и не жил. Сколько было пережито здесь — и радость, и печаль, и слёзы, и смех. Теперь, после всего этого, нужно было перечеркнуть всю жизнь и начать новую, как чистый лист? Рана стояла неподвижно, сложив ладони за спину, словно воин, собирающийся на битву. Сзади, едва слышно, дверь скрипнула. Наре вошла, не стучась. Самая лучезарная во всей этой деревне девушка стояла перед сестрой так, будто только что увидела смерть. — Мама сказала, что ты уезжаешь завтра утром, — проговорила Наре. Голос её дрогнул. Рана только кивнула. Ровно так, как сделала её мать незадолго до этого. Наре подошла к Ране сзади. Она обвела рукой её широкие плечи, а голову положила ей на плечо. — Вот бы у нас были вечера как раньше. Ты же помнишь? За ужином собралась вся семья, и Боран не казался таким страшным. Тётя Уммю приготовила бы самые вкусные блюда Мардина. Вечерний свежий воздух после долгого жаркого дня, — вспоминала Наре. Рана накрыла ладонь сестры своей рукой. На пальце блеснул серебряный перстень. — Те вечера, когда Кая умудрялся с Кадиром за пахлаву подраться, — усмехнулась Рана, а Наре залилась звонким смехом. Девушки стояли посередине комнаты, вместе вспоминая тёплые моменты, прижавшись друг к другу. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, Рана, — тихо произнесла Наре. — Что я буду делать без тебя? — Я тоже не хочу покидать вас, — прошептала Рана. Рана повернулась к сестре. В её карих глазах поместился весь Мардин — со своими золотыми улицами, по которым Рана будет скучать. Стук в дверь, и из-за неё вышла пожилая женщина в цветном платке. Тётя Уммю. Увидев её, сёстры рассмеялись. — Рана Ханым, госпожа Садакат попросила прийти к ужину на террасу и не опаздывать. Сказала, будет прощальный ужин, — проговорила Уммю неуверенно, но всё же улыбаясь. — Идём, тётя Уммю, — почти хором сказали девушки. Рана направилась к выходу, а Наре задержалась. Когда она убедилась, что в комнате осталась одна, Наре вынула кинжал из внутреннего кармана пиджака и сложила на дно чемодана. На всякий случай. --- После ужина, когда до отъезда оставались считанные часы, в саду рядом с местом, где цвёл жасмин, сидел Кая. Именно там они с Раной играли в прятки и сбегали подальше от суеты. — Здесь свободно? — спросила Рана, подойдя к Кае. — Для тебя всегда, душа моя, — ответил он. Рана подсела к нему, прикрыв брата пледом, который успела прихватить с террасы. А Кая тем временем не поднимал глаз на неё, смотрел в пол. — Знаешь, сестрёнка, я сегодня всю ночь не спал, — говорил он тихо, почти беззвучно. — Думал. Искал выход. И ничего не нашёл. Рана молчала. Только прижалась к брату чуть ближе. — Как так вышло, Рана? — он поднял на неё глаза. Они были красные, но не от гнева и ярости, скорее от усталости и боли. — Как вышло так, что я не смог защитить тебя? Как я допустил то, что ты покидаешь родной дом? — Ты не отпускаешь меня, — тихо сказала она. — Я сама ухожу, брат. Представь, что будет, если я останусь. Ты лучше меня знаешь, что начнётся кровопролитие. Кая сжал кулаки, но сдержался. Просто выдохнул — тяжело и надрывно. — Я ненавижу это, — прошептал он. — Ненавижу. Рана положила голову на плечо Кае. Тот продолжал сидеть не двигаясь. — Я знаю, брат, — сказала она. — Я тоже. Кая развернулся, обвил рукой Рану и притянул ближе. Так они просидели несколько мгновений в тишине, где не было никого, кроме них и этой мёртвой тишины. — Не уезжай, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что у неё самой защемило в сердце. — Прошу, не уезжай... Пожалуйста. — Не проси то, что я не могу исправить. Кая отстранился и развернулся лицом к Ране. Он схватил её за плечи. Его лицо было мокрым. Он не плакал, но из глаз всё равно вытекали предательские слёзы. — Я найду способ тебя вернуть, — прошипел он. — Клянусь тебе. Клянусь Всевышним. Если для этого нужно уничтожить весь Нью-Йорк — я сделаю это. Ты слышишь? Рана смотрела на него неотрывно. В его глазах было всё — ярость, боль и братская любовь, о которой он не любил говорить вслух, но доказывал поступками. — Слышу, — тихо ответила она. Они так и остались сидеть вдвоём на заветной скамейке. Только сверчки и азан иногда прерывали их тишину. Кая сорвался, притянул Рану к себе — резко, почти грубо, будто боялся, что она исчезнет. — Я расторгну это проклятое соглашение. Даже если это будет последнее, что я совершу в жизни. Узкие улочки золотого Мардина затихли. Они разошлись. Но никто не смог оглянуться первым. Она почти вошла в дом, но что-то заставило её остановиться. Рана устремила взгляд на небо. Среди тысячи звёзд и созвездий её глаза нашли полумесяц. Тонкий, как лезвие, и серебряный, как её перстень. Она замерла на мгновение, и сердце, которое только что сжималось от страданий, забилось в бешеном ритме. Она вошла в дом, унося на пальце кольцо матери, а в сердце — свет полумесяца.