|||-|V

Был воскресный день. Солнце поднялось высоко и пекло немилосердно, как оно умеет печь только в Германии в июле месяце, когда воздух становится тяжёлым и душным даже на берегу реки. В такую жару не хотелось ни гулять, ни сидеть в комнате, ни даже выходить на Воздушный мост, где негде было укрыться от палящих лучей. Я решил провести этот день иначе: взял зонтик, книгу — какой-то французский роман, купленный ещё в Страсбурге, — и отправился вниз, к самой воде, где под огромными старыми ивами, склонившими свои ветви почти до самой реки, было прохладно и тенисто. Я отыскал удобное местечко, разложил на траве плед, уселся поудобнее и попытался читать. Но чтение не шло: буквы сливались перед глазами, строки прыгали, и мысли мои то и дело уносились куда-то далеко, в детство, в университет, в Петербург... В конце концов я закрыл книгу, положил её под голову и, глядя сквозь листву ив на голубое, выцветшее от зноя небо, задремал. Сколько времени я проспал — не знаю. Проснулся я оттого, что надо мною раздался звонкий, совсем молодой женский смех. Я открыл глаза и приподнялся на локте. Неподалёку от меня, шагах в двадцати, стояли двое: молодой человек лет тридцати, в широкополой соломенной шляпе и с ящиком для красок через плечо, и девушка, почти девочка, на вид лет семнадцати — восемнадцати, тоненькая, гибкая, в лёгком ситцевом платье и с большим белым платком на голове, который она придерживала рукой, потому что ветер с реки то и дело порывался сорвать его. Девушка смеялась, запрокинув голову, и смех её был так звонок, так заразителен, что я невольно улыбнулся, сам не зная чему. Молодой человек тоже улыбался и что-то говорил ей, указывая на Рейн, на проплывающую мимо баржу, на чаек, круживших над водой. Я хотел было снова опуститься на траву, чтобы не мешать им своим присутствием, но в эту минуту девушка, словно почувствовав мой взгляд, быстро обернулась и посмотрела прямо на меня. И в этом взгляде, длившемся не более секунды, я успел прочесть удивление, и любопытство, и какую-то мгновенную настороженность — точно дикая лесная птица, заметившая охотника и замершая на мгновение перед тем, как вспорхнуть и улететь. Я поклонился, приподняв шляпу. Молодой человек тотчас же ответил на поклон и даже сделал шаг в мою сторону, но девушка быстро схватила его за руку и что-то зашептала, кивая в сторону города. Он пожал плечами, улыбнулся ей с какою-то отеческой нежностью, и они пошли прочь, вверх по тропинке, ведущей к дамбе. Девушка ни разу не оглянулась. Но я долго ещё смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Что-то странное, почти тревожное было в этой быстрой, лёгкой фигурке, в этом порывистом движении, которым она увлекла своего спутника прочь от меня. Мне вдруг захотелось догнать их, заговорить, узнать, кто они, откуда, надолго ли в З.**... Но я, разумеется, остался на месте, устыдившись своего неуместного любопытства. Весь остаток дня я провёл в каком-то странном, беспокойном состоянии. Образ девушки в белом платке не выходил у меня из головы. Я ловил себя на том, что думаю о ней, стараюсь представить её лицо, её улыбку, её голос, которого я даже не слышал. Кто она? Немка? Англичанка? Или, может быть, русская? Что-то в чертах её лица, в выражении глаз показалось мне знакомым, почти родным, но я никак не мог понять, что именно. К вечеру, по обыкновению, я поднялся на Воздушный мост. Солнце уже клонилось к закату, жара спала, и с реки тянуло приятною свежестью. На дамбе было людно — горожане высыпали подышать воздухом после душного дня. Девушки в нарядных платьях прогуливались под руку с молодыми людьми; дети бегали взапуски, оглашая воздух звонкими криками; старики сидели на скамейках и степенно беседовали, попыхивая длинными фарфоровыми трубками. Я прошёл до самой середины дамбы и остановился у парапета, глядя на воду. Внизу, у пристани, как раз причаливал небольшой пароход, пришедший сверху. Пассажиры сходили по трапу, суетясь и перекликаясь; матросы перетаскивали багаж; какой-то торговец с лотком, полным свежих кренделей, громко зазывал покупателей. Обычная, мирная картина, каких я видел сотни. И вдруг среди этой суеты я заметил их: молодого человека с ящиком для красок и девушку в белом платке. Они только что сошли с парохода и теперь стояли на пристани, оглядываясь по сторонам, точно решая, куда направиться. Молодой человек держал в руке какой-то свёрток, а девушка, привстав на цыпочки, старалась разглядеть что-то вдали, за крышами домов. Сердце моё почему-то сильно забилось. Я смотрел на них сверху, с высоты дамбы, и мне казалось, что я вижу их совсем близко, хотя между нами было, по крайней мере, несколько сот шагов. Вот они переговорили о чём-то, вот молодой человек указал рукою в сторону гостиницы «Золотой лев», вот девушка кивнула, и они направились в ту сторону, медленно поднимаясь по узкой улочке. «Так они будут моими соседями!» — подумал я с неожиданною радостью. И сам же удивился этой радости: с какой стати мне радоваться тому, что какие-то незнакомые люди поселятся в той же гостинице, где живу я? Мало ли путешественников останавливается в З.** каждый день? Но радость была, и я не мог с нею совладать. В гостиницу я вернулся уже затемно. В столовой, где подавали ужин, было пусто: англичанин с семейством уехал ещё утром, а студент из Гейдельберга заперся у себя в номере и, по словам Фриды, писал какие-то длинные письма. Я сел за свой обычный столик у окна и спросил ужин. Фрида принесла суп, жаркое и кружку местного пива. Я уже принялся за еду, когда дверь столовой отворилась и вошли те двое, которых я видел на пристани. Вблизи они оказались ещё интереснее. Молодой человек был высок, широкоплеч, с открытым, добродушным лицом и большими серыми глазами, глядевшими прямо и честно. Одет он был в просторную куртку из парусины, какие носят художники во время работы, и в высокие сапоги, запылённые дорогой. Девушка... Но о ней надобно сказать подробнее. Она была не столько красива, сколько привлекательна той особенной, неуловимой прелестью, которая не поддаётся описанию и которую чувствуешь сердцем раньше, чем разглядишь глазами. Небольшого роста, тоненькая и гибкая, она держалась с какою-то нервною грацией, свойственною очень молодым существам, ещё не вполне осознающим свою красоту. Лицо у неё было смуглое, круглое, с небольшим, но правильным носом, с пухлыми детскими губами и с большими тёмными глазами, которые смотрели настороженно и пытливо, точно спрашивали: «Кто ты? Зачем ты здесь? Чего тебе от меня надобно?» Чёрные волосы её были зачёсаны назад и открывали высокий, чистый лоб, на котором, когда она задумывалась, ложилась лёгкая морщинка — не от возраста, конечно, а от какой-то постоянной, внутренней работы мысли. Одевалась она просто, но со вкусом: на ней было то же самое ситцевое платье, только теперь без платка, и небольшая соломенная шляпка с лентами, которую она держала в руке. Они остановились в дверях, оглядывая комнату. Хозяин гостиницы тотчас же подошёл к ним, заговорил о чём-то, вероятно, предлагая номера и ужин. Молодой человек отвечал ему по-немецки, но с заметным акцентом, и тут я в первый раз отчётливо услышал, что говорят они по-русски. — Да, да, конечно, — говорил он, слегка путаясь в падежах. — Нам нужны две комнаты, рядом, если можно. И ужин. Мы очень устали с дороги. — Две комнаты рядом, — повторил хозяин, делая пометку в книге. — Для вас и для... для фрейлейн? — Для сестры, — быстро ответил молодой человек. — Это моя сестра. Девушка при этих словах чуть заметно повела плечом, но ничего не сказала. Она стояла, опустив глаза, и только изредка вскидывала их, чтобы окинуть взглядом столовую. И каждый раз, когда её взгляд падал на меня, мне казалось, что она задерживает его на секунду дольше, чем следовало бы. Хозяин проводил их наверх, в комнаты, расположенные, как я потом узнал, этажом выше моего. Я остался один, но ужинать уже не мог. Кусок не лез в горло. Я сидел и смотрел на лестницу, по которой они только что поднялись, и думал, думал, думал... Что это было? Простое любопытство? Или то особенное, необъяснимое влечение, которое иногда возникает между людьми при первой же встрече и которое потом либо развивается в большое чувство, либо гаснет так же быстро, как и вспыхнуло? Я не мог дать себе ответа. Я знал только одно: с этой минуты моя тихая, размеренная жизнь в З.** кончилась. Началось что-то другое, неизвестное, тревожное и вместе с тем сладостное. На другое утро я встал раньше обыкновенного. Солнце ещё только всходило, и комната моя была полна того розового, неверного света, который бывает в первые минуты после рассвета. Я умылся, оделся и, вместо того чтобы отправиться на обычную прогулку, остался в гостинице. Мне хотелось непременно увидеть новых постояльцев, и я придумывал предлог, под каким бы благовидным предлогом можно было с ними познакомиться. Предлог, однако, нашёлся сам собою. Спускаясь в столовую к завтраку, я столкнулся на лестнице с молодым человеком. Он узнал меня — или, по крайней мере, сделал вид, что узнал, — и приветливо улыбнулся. — Здравствуйте, — сказал он по-русски. — Вы, кажется, вчера тоже сидели в столовой? Мы с сестрой только вечером приехали, беспокоить никого не хотели. Позвольте представиться: Алексей Иванович Райский. Я назвал себя. Мы пожали друг другу руки и спустились в столовую вместе. Он тотчас же заговорил со мною с тою простотою и непринуждённостью, которая сразу располагает в его пользу. — Давно вы здесь? — спросил он, усаживаясь за соседний столик. — Около недели, — отвечал я. — И как вам нравится З.**? — Очень. Здесь удивительно хорошо. Тишина, покой, природа чудесная. Я, признаться, даже не ожидал найти такой уголок в Германии. Обычно все стремятся в большие города, в Баден-Баден, в Висбаден... А здесь — настоящая поэзия. — Да, вы правы, — согласился Райский. — Мы с сестрой тоже случайно сюда попали. Ехали в Швейцарию, да задержались в дороге, и кто-то из знакомых посоветовал завернуть в З.**. Говорил, что здесь очень живописно и что художникам — а я, видите ли, балуюсь живописью, — здесь есть где разгуляться. — Вы художник? — спросил я с живым участием. — Какой там художник! — засмеялся он. — Любитель, дилетант. В Академии не учился, всё больше самоучкой. Пишу для себя, для души. А вы чем изволите заниматься? — Я? Да ничем, собственно, — признался я. — Тоже путешествую, тоже для души. Пытался писать путевые заметки, но, кажется, это не моё призвание. А рисовать пробовали? — Рисую, — сказал я не без смущения. — Но тоже по-дилетантски, без всякого образования. Так, набрасываю кое-что для памяти. — Это прекрасно! — оживился Райский. — Значит, мы с вами коллеги. Надо будет как-нибудь вместе отправиться на этюды. Я здесь уже приметил одно место — там, выше по реке, есть скала, с которой открывается удивительный вид на излучину. Мечтаю зарисовать. Мы разговорились. Райский оказался человеком образованным, начитанным, с тонким пониманием искусства, хотя и без той профессиональной одержимости, которая часто бывает у настоящих художников. Он рассказывал о своих путешествиях по Италии, о картинах, которые видел во Флоренции и Риме, о своих любимых мастерах — и говорил он об этом так просто, так задушевно, что я слушал его с наслаждением. — А сестра ваша? — спросил я наконец, стараясь придать голосу равнодушное выражение. — Она тоже интересуется живописью? Райский чуть заметно нахмурился, но тотчас же улыбнулся снова. — Вера? Она у меня особенная, — сказал он с какою-то теплою, почти отеческой ноткою в голосе. — Живописью не интересуется, зато музыку любит страстно. Сама играет немного на фортепьяно, поёт. Но характер у неё... трудный характер. Впрочем, вы сами увидите. Она сейчас должна спуститься. И точно: не успел он договорить, как на лестнице послышались лёгкие, быстрые шаги, и в столовую вошла Вера. Сегодня на ней было другое платье — лёгкое, кисейное, бледно-зелёного цвета, очень идущее к её смуглому лицу. Волосы она заплела в одну толстую косу и уложила венком вокруг головы, что придавало ей вид античной статуэтки. Но выражение лица было совсем не античное, не спокойное: в нём читались и любопытство, и настороженность, и какая-то внутренняя дрожь, точно она боялась чего-то и вместе с тем ждала. Брат представил нас. Она подала мне руку — маленькую, горячую руку с длинными, нервными пальцами — и тотчас же отвернулась, сделав вид, что рассматривает узор на скатерти. — Вера у нас дикарка, — сказал Райский, точно извиняясь за неё. — Она стесняется новых людей. Но вы не обращайте внимания, это пройдёт. — Я не дикарка, — вдруг быстро возразила она, вскинув на брата глаза. — Я просто... я не люблю, когда меня разглядывают. Последние слова были сказаны с таким вызовом, что я невольно смутился. Она явно имела в виду мой вчерашний взгляд на дамбе, а может быть, и сегодняшний, когда я рассматривал её, пока она спускалась по лестнице. — Я вовсе не разглядывал вас, Вера Николаевна, — сказал я как можно мягче. — Я просто залюбовался тем, как красиво падает свет на ваше платье. Если бы я умел рисовать так, как ваш брат, я непременно попросил бы позволения написать этот утренний свет и эту зелень... Она посмотрела на меня с удивлением. Потом вдруг улыбнулась — робко, неуверенно, но улыбка эта осветила всё её лицо, сделала его детским и доверчивым. — Вы говорите, как художник, — тихо сказала она. — А Алексей говорит, что вы тоже рисуете. — Пытаюсь. Но до настоящего художника мне далеко. — А кто настоящий? — спросила она с внезапною живостью. — Тот, кто учился в Академии? Или тот, кто чувствует красоту? По-моему, второе важнее. — Может быть, вы и правы, — согласился я, удивляясь про себя серьёзности этого вопроса, заданного таким юным существом. Она хотела ещё что-то сказать, но в эту минуту Фрида принесла кофе, и разговор перешёл на другие темы. Вера пила кофе маленькими глотками, глядя в окно на Рейн, и изредка вставляла короткие замечания, всегда неожиданные и всегда меткие. Я слушал её и чувствовал, что с каждою минутою эта странная девушка привлекает меня всё больше и больше. После завтрака Райский предложил пойти вместе осмотреть город. Я с радостью согласился. Вера пошла с нами, но держалась немного поодаль, точно отдельно от нас. Она останавливалась у каждого фонтана, заглядывала в каждый дворик, срывала цветы, которые тут же вплетала в свою косу, и что-то напевала себе под нос — мотив был незнакомый, грустный и протяжный, как русские народные песни. — Она у меня немножко сумасбродка, — шепнул мне Райский, когда Вера убежала вперёд, к старой церкви. — Но вы не думайте дурного. Сердце у неё золотое. Просто она выросла без матери, без подруг, всё больше одна, с книгами... Оттого и кажется странной. — Отчего же без матери? — спросил я неосторожно. Райский помолчал, потом ответил с какою-то грустною усмешкою: — История длинная и невесёлая. Когда-нибудь, если захотите, расскажу. А теперь не будем о грустном. Смотрите, как она там, у церкви, стоит... Точно сама часть этой старины. Я посмотрел. Вера стояла у портала, положив руку на замшелый камень, и смотрела вверх, на готическую розу над входом. Солнце освещало её фигуру сбоку, и вся она, от головы до пят, была пронизана этим тёплым, золотистым светом. Мне вдруг пришло в голову, что я никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Да, — сказал я тихо. — Она точно часть старины. Весь этот день мы провели вместе. К вечеру, когда жара спала, мы поднялись на Воздушный мост — я хотел непременно показать им это место. Вера пришла в совершенный восторг. Она бегала от одного парапета к другому, вскрикивала, указывая то на Рейн, то на замок, то на далёкие горы, и лицо её горело таким живым, таким искренним счастьем, что я не мог оторвать от неё глаз. — Как здесь хорошо! — воскликнула она, останавливаясь наконец и обводя горизонт широким, неопределённым жестом. — Как высоко! Точно плывёшь по воздуху... Недаром вы говорили — Воздушный мост. Если бы можно было перелететь через реку, прямо туда, в эти горы... Ах, как я люблю высоту! — Вы не боитесь высоты? — спросил я. — Нет. Я ничего не боюсь, — ответила она с внезапною твёрдостью. — Только... только одного. — Чего же? Она посмотрела на меня долгим, странным взглядом. — Сама не знаю, — сказала она тихо. — Может быть, самой себя. И, не дожидаясь ответа, она отвернулась и опять принялась смотреть на Рейн. Райский в это время достал свой альбом и принялся набрасывать вид на излучину. Я подошёл к нему, и мы заговорили о рисунке, о перспективе, о том, как трудно передать на бумаге эту воздушную дымку, что лежит над вечернею рекою. Но мысли мои были далеко. Я всё время чувствовал присутствие Веры, и даже не глядя на неё, я знал каждое её движение, каждый вздох. В гостиницу мы вернулись, когда уже совсем стемнело. На прощанье Вера подала мне руку и сказала: — Я рада, что мы встретились. Мне казалось сначала, что вы такой же, как все... А вы не такой. — Какой же я? — спросил я, улыбаясь. — Вы смотрите и видите, — ответила она загадочно и, прежде чем я успел что-либо сказать, убежала наверх. Я остался один в столовой. Долго сидел я у окна, глядя на тёмную воду Рейна и на огни противоположного берега, и думал о ней. Что значили её слова? Что она хотела сказать? И почему мне так хорошо и так тревожно одновременно? В эту ночь я почти не спал. Всё мерещилось мне её лицо, её улыбка, её тёмные глаза с этим странным, вопрошающим выражением. И голос её, тихий, грудной, с едва уловимой хрипотцой, звучал у меня в ушах, не давая покоя. «Кто ты, Вера? — спрашивал я мысленно. — Откуда в тебе эта глубина, эта страсть, эта боязнь самой себя? И что будет с нами?..» Ответа не было. Только Рейн шумел внизу, только ветер посвистывал в ставнях, да где-то далеко, на колокольне, пробило полночь.