V-V|

Дни потекли теперь совсем иначе. Утро моё уже не начиналось с одинокого созерцания Рейна; первая мысль, первое движение души были теперь о них — о Вере и её брате. Мы виделись каждый день, и каждый день приносил что-то новое, что-то неожиданное. Райский оказался превосходным товарищем. В нём не было ни капли той светской манерности, которая так часто отталкивает в людях, привыкших к гостиным и балам. Он был прост, ровен, приветлив со всеми, но при этом в нём чувствовалась какая-то внутренняя сила, какая-то спокойная уверенность человека, много видевшего и много передумавшего. Мы часто уходили с ним вдвоём на этюды — он писал, я смотрел, иногда тоже пробовал рисовать, — и в этих долгих, молчаливых часах, проведённых на природе, между нами установилась та особенная, молчаливая близость, которая дороже всяких разговоров. Но, признаюсь откровенно, не Райский занимал мои мысли. Вера — вот кто был центром моего существования в те дни. Я ловил каждое её слово, каждый взгляд, каждое движение. Я старался угадать её настроение по лёгкой тени, пробегавшей по её лицу, по тому, как она сегодня здоровается со мною, как смотрит на Рейн, о чём молчит, когда мы гуляем вместе. А она была переменчива, как весенний ветер. Иногда она встречала меня такою открытою, доверчивою улыбкою, что сердце моё замирало от счастья. Она говорила со мною о книгах, о музыке, о природе — и говорила с таким жаром, с таким увлечением, точно мы были старые, давнишние друзья. Она спрашивала меня о России, о Петербурге, о моей жизни там — и слушала с жадным, напряжённым вниманием, ловя каждое моё слово. А на другой день она вдруг делалась молчаливою, замкнутою, почти враждебною. Она отвечала односложно, избегала моего взгляда, и если гуляла с нами, то держалась поодаль, точно чужая. Я мучился, не понимая причины этих перемен, и в сотый раз спрашивал себя: чем я её обидел? что сделал не так? — Что с Варей сегодня? — спросил я однажды у Райского, когда она ушла в свою комнату, сославшись на головную боль. Он покачал головою и вздохнул. — Не обращайте внимания, — сказал он. — Это у неё бывает. Нервы, молодость, характер... Она ищет себя, понимаете? Ей трудно в своей собственной шкуре. Иногда она ненавидит себя за то, что она не такая, как все, иногда гордится этим. Намучается она в жизни, бедная моя Вера. — Отчего же она не такая, как все? — спросил я с замиранием сердца. Райский посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. — Вы действительно хотите знать? — спросил он тихо. — Это не моя тайна, а её. Но вам... вам я, пожалуй, расскажу. Только не теперь. Приходите сегодня вечером ко мне в номер. Часов в девять, когда Вера уснёт. Я вам всё объясню. Весь день я ходил сам не свой. Тысячи догадок теснились в моей голове. Что за тайна может быть у этой семнадцатилетней девушки? Какая-нибудь несчастная любовь? Но она так молода, так неопытна... Или, может быть, болезнь? Или семейные обстоятельства? Я терялся в догадках и с нетерпением ждал вечера. Ровно в девять я постучал в дверь Райского. Он открыл тотчас же, точно ждал меня. Комната его была невелика, но уютна: повсюду разложены альбомы, книги, коробки с красками; на столе горела свеча под зелёным абажуром, отчего свет падал мягко и таинственно. — Садитесь, — сказал он, указывая мне на кресло. Сам он сел напротив, задумался на минуту, потом поднял на меня глаза и начал свой рассказ. — Вы, вероятно, уже догадались, — начал он не спеша, точно взвешивая каждое слово, — что мы с Верой не совсем обычные брат и сестра? Не может быть, чтобы вы не заметили, как мало мы похожи друг на друга, как по-разному воспитаны, как по-разному смотрим на жизнь. Я молча кивнул. Действительно, эта мысль приходила мне в голову не раз. — Так слушайте, — продолжал Райский. — Я расскажу вам всю правду. Отец у нас общий, это так. Но матери у нас разные. Моя мать была дворянка, из старинного, хотя и обедневшего рода. Она умерла, когда мне было десять лет. Отец мой, Николай Андреевич Райский, человек был добрый, но слабый, безвольный. После смерти матери он долго жил один, в своём имении, в Саратовской губернии. Соседи его уважали, но в гости ездили редко — скучноват он был для них, не светский человек. И вот, года через три после смерти матери, случилось вот что. В доме у нас жила гувернантка, воспитательница моей младшей сестры (она потом умерла ещё в детстве). Звали её Татьяна Васильевна. Была она из простых, дочь сельского дьячка, но девушка редкой души — тихая, кроткая, добрая, и при этом образованная, начитанная, с тонким пониманием искусства. Отец мой, человек одинокий и тоскующий, привязался к ней. Сначала уважал за ум и доброту, потом... потом полюбил. Райский замолчал на минуту, провёл рукою по лицу, точно отгоняя тяжёлое воспоминание. — Он женился на ней тайно, — продолжал он глухо. — Венчались они в деревенской церкви, в будний день, без свидетелей, почти что ночью. И целых пять лет никто не знал, что Татьяна Васильевна — его законная жена. Потому что объявить об этом открыто, представить обществу свою жену, бывшую гувернантку, дочь дьячка, он не решился. Слишком велика была сила предрассудков. Соседи засмеяли бы его, родня отвернулась бы... Он был человек слабый, я уже говорил. В этой тайной, полупризнанной жизни родилась Вера. Она росла во флигеле, с матерью, и до восьми лет почти не видала отца. Он приходил к ним тайком, по ночам, приносил гостинцы, игрушки, целовал девочку и уходил, крадучись, чтобы никто не заметил. А днём, при людях, он проходил мимо флигеля, даже не глядя в ту сторону. Татьяна Васильевна умерла, когда Вере было восемь лет. Чахотка, говорили доктора, но я думаю — от тоски, от унижения, от этой подлой, тайной жизни. Перед смертью она взяла с отца слово, что Вера не будет знать нужды, получит хорошее воспитание и что её никогда не попрекнут её происхождением. Отец слово сдержал. Он выписал для Веры лучших учителей, гувернанток, окружил её всем, что только можно было купить за деньги. Но в гостиную, при гостях, она не выходила. Да и гостей почти не бывало в доме. Так и росла она — одна, во флигеле, с книгами да с мечтами. Одиночество рано сделало её задумчивою, книги развили воображение, а тайна её рождения поселила в душе гордость и недоверие к людям. Я узнал о её существовании, когда мне было уже семнадцать лет. Меня воспитывали в Петербурге, в пансионе, потом я служил в гвардии, в полку. Домой приезжал редко. И вдруг, приехав на каникулы, узнаю, что у меня есть сестра. Мне показали эту худенькую, дикую девочку с огромными, испуганными глазами. Я подошёл к ней, хотел погладить по голове, а она как бросится ко мне, как прижмётся!.. Точно всю жизнь ждала, что кто-то придёт и защитит её. С этой минуты я полюбил её, как родную. Больше, чем родную. Я чувствовал, что она во всём мире — только моя, и я — только её. Отец, видя это, обрадовался. Перед смертью он взял с меня слово не оставлять Веру, сделать для неё всё, что можно. Я поклялся. После его смерти я вышел в отставку, забрал Веру и увёз её в Петербург. Там я выхлопотал ей все законные права, все документы. Теперь она — Вера Николаевна Райская, дворянка, моя сестра, и никто не имеет права её ни в чём упрекнуть. Но внутренне, в душе... Он замолчал и опустил голову. — Внутренне она носит в себе эту боль, — закончил я за него. — Да, — сказал Райский, поднимая на меня глаза. — Она слишком рано узнала, что значит быть «не такою, как все». Она слишком остро чувствует каждую фальшь, каждую неискренность. Она ищет любви, настоящей, безусловной, но боится её, потому что боится, что её отвергнут, как только узнают правду. Отсюда эти её странности, эти порывы. Она то хочет быть со всеми, то убегает от всех. То смеётся, то плачет. То верит, то не верит. Он взял меня за руку. — Я рассказал вам это не затем, чтобы разжалобить вас или оправдать её, — сказал он твёрдо. — А затем, что вы ей небезразличны. Я вижу, как она на вас смотрит. И вы... вы, кажется, тоже не равнодушны к ней. Я хочу, чтобы вы знали правду. Чтобы вы понимали, с кем имеете дело. И чтобы... чтобы не сделали ей больно. Она этого не переживёт. Я сидел, потрясённый. Всё, что я чувствовал к Вере, всё, что мучило меня в эти дни, теперь получило объяснение. Её дикость, её внезапные порывы, её боязнь самой себя — всё вставало на свои места. И любовь моя, до сих пор смутная и неопределённая, вдруг обрела ясность и силу. — Алексей Иванович, — сказал я, вставая и пожимая его руку. — Благодарю вас за доверие. Клянусь вам, я никогда... я не сделаю ей больно. Никогда. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Верю, — сказал он просто. — А теперь идите. Уже поздно. И... не говорите ей пока ничего. Пусть всё идёт своим чередом. Я вышел от него в каком-то тумане. Ночь была тёплая, звёздная; Рейн тихо плескался внизу; где-то пели соловьи. Я не пошёл к себе, а поднялся на Воздушный мост и долго стоял там, глядя на воду, на огни, на небо. Всё во мне пело и ликовало. Я любил. Я любил эту странную, загадочную девушку со всею силою первой, настоящей любви. И теперь, когда тайна её была мне открыта, я любил её ещё больше, ещё нежнее. Бедная, бедная моя Вера! Сколько страданий выпало на твою долю, сколько боли ты носишь в своём маленьком сердце! Я хотел сейчас же, сию минуту бежать к ней, сказать ей всё, утешить её, обещать ей вечную любовь и защиту. Но благоразумие взяло верх. Рано. Всему своё время. Я вернулся в гостиницу, когда уже начало светать. Заснул я не скоро, но сон мой был лёгок и счастлив. Мне снилась Вера. Она стояла на Воздушном мосту, вся в белом, и протягивала ко мне руки. А за нею сияло солнце, такое яркое, такое радостное, какого я никогда не видал в жизни.