Глава 12. Ну и шум

      Тяжёлый фолиант в потёртом кожаном переплёте лежал на столе, раскрытый на той же странице, что и вчера. Гермиона сидела перед ним, подперев голову рукой, и чувствовала, как внутри закипает бессильное раздражение.       — Ну давай же, — прошептала она, вглядываясь в строчки.       Текст был на редкость несговорчивым, этот древний автор, составлявший описание ритуалов, будто нарочно запутывал следы. Наслоения древнеегипетского, вкрапления какого-то диалекта, которого не было ни в одном справочнике, идиомы, которые она переводила по наитию, и бесконечные метафоры, за которыми терялся смысл.       Маат — ритуал суда. Да войдёт ищущий во врата с сердцем открытым, и да будет взвешено сердце его на весах истины. И если сердце его легче пера, да пройдёт он. Если же тяжелее, да пожрёт его Амат, Пожирательница, и да не будет ему покоя вовеки.       Это она уже перевела. Дальше шло перечисление артефактов. А вот суть ритуала ускользала. Словно автор намеренно утопил главное в потоке иносказаний, надеясь, что непосвящённый читатель заскучает и закроет книгу раньше, чем доберётся до истины.       Гермиона с шумом выдохнула и откинулась на спинку стула. Комната вокруг неё напоминала последствия урагана в библиотеке. На полу громоздились стопки книг, принесённых из кабинета Драко и из храмового архива. На кровати были разложены свитки с пометками. На подоконнике стояла остывшая чашка кофе, к которому она так и не притронулась. Несколько листов пергамента, исписанных её торопливым почерком, сбились в кучу у края стола.       Она потянулась за очередной книгой «Символика древнеегипетских ритуалов» авторства какого-то немецкого мага девятнадцатого века, пролистала несколько страниц и с отвращением захлопнула.       — Бесполезно, — пробормотала она. — Абсолютно бесполезно.       Раньше всё было иначе. Раньше рядом был Тодд.       Она отложила книгу и на мгновение прикрыла глаза. Тодд, точнее уже Тео, единственный человек, которому она по-настоящему доверяла все эти годы в Каире. Он работал иначе, чем она: она зарывалась в текст с головой, пыталась взять его логикой, системой, упорством. Тео же смотрел на страницу рассеянно, почти лениво, а потом вдруг говорил: «Попробуй прочесть вот это слово не как глагол, а как существительное» и всё вставало на свои места. У него было чутьё. Или интуиция. Или просто многолетний опыт работы с тёмными артефактами.       А теперь его не было. Он был где-то там, решал какие-то проблемы, о которых Блейз говорил вполголоса и только с Драко и иногда с Пэнси. И Гермиона сидела здесь одна, в окружении книг, которые отказывались с ней говорить.       Грейнджер открыла глаза и посмотрела на разбросанные по комнате бумаги. Настоящий хаос. Пэнси, загляни она сейчас, сказала бы что-нибудь едкое про магловские методы работы. Блейз отпустил бы очередную шутку. Драко… Драко просто поднял бы бровь и вышел, не сказав ни слова.       Она усмехнулась своим мыслям и потянулась за пером. Нужно было продолжать. Где-то в этом потоке слов скрывалось описание ритуала, и она собиралась его найти.       Перо скрипнуло по пергаменту. Она переписала последний абзац заново, слово за словом, разбирая грамматические конструкции. И вдруг заметила то, что упускала раньше. Некоторые фразы были записаны не линейно. Если читать их в определённом порядке, сверху вниз, по первым словам строк, они складывались в отдельный текст.       — Акростих, — прошептала она. — Ты спрятал описание в акростих.       Она принялась переписывать страницу заново, на этот раз выстраивая строки в другом порядке. И постепенно, слово за словом, перед ней начало проступать то, что автор пытался скрыть.       Именуют Дорогой Вспять. Из всех трёх ритуалов этот — самый долгий. И самый беспощадный.       Если ищущий не выдерживает, если сознание ломается в прошлом и не может дойти до конца, зеркала гаснут, и тело остаётся пустым. Дышащим, но лишённым разума.       Гермиона дописала последнюю строку и медленно отложила перо. Руки дрожали.       Она закрыла глаза. Сознание уйдёт вспять. И где-то в этом прошлом — он. Тот, кого она не помнит, но без кого, кажется, никогда не была целой.       Она открыла глаза и перевернула страницу.       Последний абзац. Она начала читать и почувствовала, как в комнате становится холоднее.       И да ведает вступивший на путь трёх врат: от первого шага до последнего дыхания дано ему трижды тридцать дней. Не боле. Ибо врата Аменти, единожды отворившись, не отпускают ищущего вспять. И если не пройдёт он все три ритуала до истечения срока, да истончится тень его, да покинет имя его Книгу Живущих, да рассеется-ка его в песках, и не останется от него ни тела, ни духа, ни памяти. И да поглотит его Амат на пороге, и да не будет ему возрождения вовеки.       Перо выпало из её пальцев.       Три месяца с момента, когда она вошла в Аменти, пошёл отсчёт. И она не знала об этом.       Гермиона отодвинула пергамент и посмотрела на календарь, висевший на стене. Прошло чуть меньше недели. Оставалось около восьмидесяти дней.       Она сидела неподвижно. Книги, свитки, остывший кофе, всё вдруг стало декорациями к приговору, который она сама себе зачитала.       — Три месяца, — прошептала она.       Она поднялась, подошла к окну и выглянула во двор. Солнце стояло высоко, пустыня дышала жаром, всё было как обычно. И в то же время ничего не было как обычно.       Ей нужно было найти Драко. Немедленно.       Гермиона вылетела из комнаты, даже не закрыв за собой дверь. Бумаги на столе взметнулись от сквозняка, один лист спланировал на пол, но она этого уже не видела.       Кабинет Драко находился в нескольких десятках шагов от её спальни.       Она остановилась, переводя дыхание. Однажды она уже стояла вот так, прижавшись к стене у чужого кабинета, боясь быть застигнутой.       — Малфой? — негромко позвала она.       Она постучала, сначала костяшками пальцев, потом ладонью. Ответа не было. Она толкнула дверь. Кабинет встретил её тем же безупречным порядком, который она успела заметить ещё тогда, в щель между дверью и косяком. Ничего лишнего.       Массивный дубовый стол стоял у окна. Стул был задвинут ровно, без малейшего перекоса. Бумаги сложены стопкой, край к краю. Чернильница закрыта, перья в подставке все под одинаковым углом. Слева от документов лежал ежедневник в тёмном переплёте, и его угол идеально совпадал с углом столешницы.       Гермиона прошлась по комнате, ведя пальцами по корешкам книг. Все стояли ровно, ни один не выступал. Шкафы заперты. На полках ничего, что можно было бы прочесть. На вешалке у двери висела его дорожная мантия, та самая, в которой она видела его когда-то в Каире. Но маски не было.       Гермиона замерла.       Она помнила: ещё вчера, покидая гостиную, он набросил абайю и привычным жестом потянулся к маске. Сейчас абайя висела на месте, видимо, он надел другую, более лёгкую. Маска обычно лежала рядом. Малфой носил её как и все, выходя за пределы особняка, скрывая лицо от посторонних глаз.       Она вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь. В коридоре было по-прежнему тихо. Гермиона прислонилась спиной к холодной стене и несколько секунд просто стояла, пытаясь унять сердцебиение.       Она оттолкнулась от стены и уже собиралась направиться к лестнице, когда остановилась.       Выходить наружу в этом платье было нельзя. Никакой защиты от песка и солнца, она и до храма-то дошла в нём только потому, что ночь скрывала её от посторонних глаз. Сейчас, днём, появиться на улице в таком виде означало привлечь внимание. А привлекать внимание ей сейчас было нельзя.       Гермиона вернулась в кабинет. С вешалки у двери свисала мантия, с глубоким капюшоном и серебряной вышивкой по краю рукавов. Она была мужской. Сшитой на Драко, на его широкие плечи, на его рост.       Она сняла её с крючка. Ткань оказалась тяжелее, чем она ожидала. Плотный шёлк, усиленный магической нитью, такие носили только очень богатые люди. И только очень влиятельные. Гермиона провела пальцами по вышивке: серебряные гиены бежали по рукаву, едва различимые в полумраке. Предупреждение каждому, кто встретит её снаружи.       Она набросила мантию на плечи. Ткань скользнула вниз тяжёлой волной, окутав её с головы до пят. Рукава свисали далеко за кончики пальцев, она подвернула их двумя движениями, закрепила складки булавкой, найденной на столе среди прочих канцелярских мелочей. Длина тоже была слишком большой, подол волочился по полу. Она подвязала пояс выше, чем он обычно носился, чтобы ткань не собирала песок. Теперь одеяние сидело свободно, но не мешала идти.       Маска лежала на полке у двери, он всегда держал запасную. Она взяла её, повертела в руках. Обычная маска, какие носили все в этой стране. Она надела её, поправила, чтобы ткань не сползала.       Теперь её нельзя было узнать. Невысокая фигура в чёрном, с ног до головы закутанная в ткань с серебряным шитьём гиен. Чужак, увидевший её, не увидел бы ничего, кроме знака, который заставлял людей опускать глаза.       Она вышла из кабинета. В коридоре было по-прежнему тихо. Гермиона поправила маску и направилась к выходу. Где бы ни был Драко, она собиралась его найти.       Гермиона спустилась по широкой каменной лестнице во внутренний двор, и полуденное солнце ударило ей в глаза слепящей белизной.       В центре двора тихо журчал фонтан. Вода стекала по серому камню тонкими струйками, и этот звук, почти домашний, совсем не вязался с тем, что ждало её за воротами. В воздухе стоял запах нагретого известняка и жасмина, отчего-то тревожный.       Она ещё не дошла до арки, а двое у ворот уже подняли головы. Одинаковые тёмные формы, одинаковые серебряные гербы на груди, одинаковые позы, руки сцеплены за спиной, подбородки вздёрнуты. Но один из них шагнул вперёд.       Он был хорош собой, той устоявшейся красотой, которая приходит к мужчине позже, вместе с опытом и шрамами. Лет тридцати пяти, не больше. Тёмные волосы. Черты лица резкие, но не грубые. И глаза тёмные с лёгким прищуром.       Он склонил голову в сдержанном поклоне, без подобострастия, без лишней почтительности. Скорее, как равный равной.       — Госпожа.       Её передёрнуло. Голоса из прошлого, испуганные, заискивающие, полные страха. Она слышала их каждый день при Воландеморте. И каждый раз что-то внутри неё сжималось в тугой, болезненный узел, хотя она никогда не подавала виду. Левая рука Лорда не вздрагивает, когда её называют «госпожой».       Но сейчас его не было. Не было той женщины, в чью честь склоняли головы и чьё имя боялись произносить вслух. Была только она, в чужой мантии с чужого плеча, посреди внутреннего двора, под палящим египетским солнцем.       Она справилась с собой. Моргнула и лицо снова стало спокойным.       — Пожалуйста, не называй меня так.       Стражник на мгновение замер. В его глазах что-то дрогнуло. Он явно не ожидал, что обращение может вызвать такую реакцию. И ему явно было любопытно почему.       — Простите, — произнёс он, и голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Я не хотел…       — Гермиона, — перебила она. — Этого вполне достаточно.       Он чуть склонил голову набок, разглядывая её. Как мужчина разглядывает женщину, которая только что его удивила.       — Гермиона, — повторил он медленно. — Грейнджер, верно? Я слышал о вас.       — Надеюсь, только хорошее.       — Разное. — Он позволил себе тень улыбки, сдержанной, но от этого не менее обаятельной. — Но в основном, что с вами не стоит спорить.       — Это правда.       Он тихо хмыкнул, не то усмехнулся, не то одобрил.       — Лоренцо, — представился он.       — Лоренцо, — повторила она, и имя прозвучало по-итальянски певуче. — Вы итальянец?       — Наполовину. Мать из Флоренции, отец из Лондона.       — И как же вы оказались здесь?       — Долгая история. — Он снова улыбнулся, на этот раз чуть шире. — Как-нибудь расскажу. Если вы спросите ещё раз.       Она поймала себя на том, что уголки её губ дрогнули в ответ. Это было неожиданно. Она не привыкла улыбаться незнакомым мужчинам, особенно тем, что носили на груди герб Малфоев. Но в этом человеке было что-то располагающее. Просто… человеческое.       — Мне нужно в Каир, — сказала она, возвращаясь к делу. — Господин Малфой уехал около часа назад. Вы не знаете, куда именно?       — На большой рынок. — Лоренцо шагнул ближе к воротам и указал рукой вдоль улицы. — Выйдете на главную дорогу, всё время прямо до площади Аль-Мансур. Там фонтан со сфинксом, не пропустите. От площади свернёте к каналу, перейдёте мост. За мостом сразу рынок.       Гермиона кивнула.       — Спасибо.       Она уже повернулась, когда он окликнул её:       — Постойте.       Она обернулась. Лоренцо стоял в той же позе, но теперь в его лице появилось что-то новое.       — Мне приказано сопровождать каждого гостя, покидающего особняк. — Он помолчал. — Если вы не возражаете, я пойду с вами. Приказ есть приказ, но… — он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти мальчишеской, — мне будет спокойнее, если я сам прослежу, чтобы вы не вляпались в неприятности.       — А я похожа на человека, который вляпывается в неприятности?       — Вы похожи на человека, который их ищет. — Он выдержал её взгляд. — И находит.       Гермиона несколько секунд смотрела на него, чувствуя, как в груди теплеет. Он не был похож на обычного стражника.       — Хорошо, Лоренцо, — сказала она. — Пойдёте со мной. Но держитесь подальше. Настолько, чтобы люди не решили, будто вы мой сопровождающий.       — Как скажете, — он склонил голову. Только уважение. И, может быть, капелька азарта.       Она невольно улыбнулась впервые за этот бесконечный день. И вышла за ворота, чувствуя спиной его взгляд и лёгкую уверенность: что бы ни ждало её в Каире, она идёт туда не одна.       Они миновали мост, и Каир обрушился на них всем своим шумом.       Большой рынок встретил их лабиринтом узких улочек, крытых выцветшей тканью, что провисала под тяжестью зноя. Крики зазывал мешались с ароматами шафрана. Медные тарелки звенели, где-то рядом гудела автомобильная пробка, ослик, запряжённый в тележку с гранатами, упрямо отказывался идти дальше.       Гермиона шагнула под навес. Она знала этот рынок. Знала этот поворот, эту лавку с серебром, эту старуху, что торговала амулетами от сглаза. Здесь она провела два года, здесь её знали как переводчицу. Здесь Гарри нашёл её однажды.       Но сейчас на ней была чужая абайя. И гиены на рукавах. Капюшон она не накинула, ветер трепал её волосы, бросая их на лицо, и солнце золотило пряди, выбившиеся из-под маски.       Первыми её заметили торговцы у входа. Они подняли головы от своих товаров и замерли. Один выронил связку сушёного инжира. Другой медленно, неосознанно отодвинул в сторону корзину с пряностями, освобождая дорогу.       Она шла, и тишина расползалась перед ней. Люди расступались. Отводили глаза. Прижимались спинами к стенам лавок, к шершавому камню, к пыльным прилавкам. Никто не произносил ни слова, только шёпот, неразборчивый. Шептались вообще, чтобы заполнить тишину, чтобы не смотреть на того, кто носит знак гиен.       Она чувствовала их страх кожей. Гермиона ловила себя на мысли, стыдной, что ей этого не хватало. Это было как старая привычка, от которой трудно избавиться.       Она отогнала эту мысль и продолжила идти. Но осанка её выпрямилась, а шаг стал увереннее.       У прилавка с тканями стояла группа мужчин, трое, в тёмных дорожных мантиях, с палочками у пояса. Из тех, кто имел вес на этом рынке. Они не расступились, как остальные. Они замерли и смотрели на неё, слишком прямо. Один из них, высокий, с грубым шрамом через бровь, что-то тихо сказал соседу, и тот коротко усмехнулся.       Гермиона остановилась.       Она повернулась к ним всем корпусом. Солнце ударило ей в спину, очертив фигуру золотым контуром, но лицо осталось в тени, и от этого взгляд её казался ещё темнее, ещё глубже. Она смотрела на них и молчала.       Секунда тянулась за секундой. Время остановило свой бег, скручиваясь в жгуты тишины вокруг трёх застывших фигур. Усмешка сползла с лица первого мужчины. Он отвёл глаза первым и уставился в пыль под ногами. Его сосед, тот, что посмеивался мгновение назад, попятился, натолкнувшись спиной на прилавок, с которого со звоном посыпались медные плошки. Он замер, боясь пошевелиться.       Остался только тот, что со шрамом. Высокий, крепкий, уверенный в своём праве смотреть на кого угодно. Он попытался выдержать её взгляд. Желваки заходили под его смуглой кожей, на лбу выступила испарина.       Прошло пять секунд. Его пальцы дёрнулись к палочке на поясе и замерли, не дойдя до цели. Он понял, что если вытащит палочку, то умрёт раньше, чем произнесёт первое заклинание.       Его глаза дрогнули. Он моргнул.       И в тот же миг опустил голову, низко, как никогда в жизни не опускал.       Гермиона не отвела взгляда ещё мгновение, закрепляя урок, впечатывая его в память каждому, кто осмелился это наблюдать. А затем, не проронив ни слова, развернулась и пошла дальше.       Она почти миновала ряды с тканями, когда её внимание привлекла маленькая лавка в стороне от основной толпы. Старый, потёртый прилавок, заваленный всякой всячиной: медными светильниками, пузырьками с маслами, связками сушёных трав. Но не это заставило её остановиться. На самом краю, почти незаметная среди прочего хлама, лежала небольшая шкатулка из тёмного дерева. Крышка была приоткрыта, и внутри, на выцветшем бархате, покоилась брошь.       Она была старой, очень старой. Серебро потемнело от времени, но узор всё ещё читался: змея, кусающая собственный хвост. Уроборос. Древний символ вечности, цикличности, конца и начала. Глаз змеи был инкрустирован крошечным изумрудом, почти чёрным, но если присмотреться, в его глубине тлел зелёный огонь.       Гермиона остановилась.       Торговец, сухонький старик с крашенными хной пальцами и бельмом на левом глазу, замер за прилавком. Он явно не ожидал, что госпожа в мантии гиен заинтересуется его скромным товаром. Его руки, только что перебиравшие чётки, дрогнули и застыли. Он смотрел на неё со смесью священного ужаса и любопытства, не смея заговорить первым.       — Сколько? — спросила Гермиона, кивнув на брошь.       Старик побледнел. Его здоровый глаз забегал от неё к броши и обратно. Он открыл рот, но не издал ни звука. Потом облизал пересохшие губы и прошептал цену, заведомо заниженную в несколько раз, просто чтобы откупиться от страшной посетительницы.       Гермиона нахмурилась. Она опустила взгляд в складки своей абайи, но её карманы были пусты. Те немногие монеты, что нашлись при ней, остались в другом платье. Она помедлила секунду, раздумывая, не отказаться ли от покупки, но старик истолковал её молчание по-своему, как недовольство ценой. Он уже приготовился отдать брошь даром, лишь бы та ушла с миром.       Но тут из толпы за её спиной возник Лоренцо. Он шагнул вперёд, бросил быстрый взгляд на брошь, на трясущегося торговца.       — Я заплачу, — сказал он тихо, доставая кошелёк из-за пояса. — Заверни.       Старик с облегчением, граничащим с обмороком, выдохнул и закивал, бормоча благодарности небу за то, что сделка всё же состоится, а его лавка останется нетронутой. Трясущимися руками он упаковал брошь в обрывок ткани и протянул Лоренцо. Тот, в свою очередь, отсчитал золотые монеты, втрое больше запрошенной цены, заметив краем глаза, как Гермиона едва заметно поморщилась, и положил их на прилавок. Затем он развернулся и вложил свёрток в ладонь Гермионы.       — Твоё, — произнёс он одними губами.       Гермиона сжала свёрток в пальцах. Она не знала, зачем купила эту брошь. Может быть, из-за змеи. Может быть, из-за того, как изумруд напомнил ей чьи-то глаза. А может быть, просто потому, что могла.       Это было приятно. И это пугало её.

***

      Драко шёл через рынок, и что-то было не так.       Он не сразу понял, что именно. Рынок жил своей обычной жизнью, торговцы перекрикивались через ряды, пахло специями, ослик у входа лениво отмахивался от мух. Люди расступались перед ним привычно, он бывал здесь часто, и к нему уже привыкли. Привыкли к высокой фигуре в чёрном, к маске, скрывавшей лицо, к серебряным гиенам на рукавах.       И всё же что-то висело в воздухе. Отзвук того, что случилось здесь до него.       Позади, в двух шагах, держались Блейз и Тео, оба в масках, как и все в Египте, выходящие за пределы дома. Блейз, против обыкновения, молчал. Тео вертел головой по сторонам, сканируя толпу.       — Ты чувствуешь? — спросил он негромко.       — Ага, — коротко ответил Драко.       Он и сам не знал, что именно. Просто рынок был сегодня каким-то не таким. Не тише обычного, уличный шум никуда не делся. Скорее, наоборот: люди говорили громче, чем нужно, суетились активнее.       — Может, просто день такой, — лениво предположил Блейз.       — Может, — отозвался Драко, но сам в это не верил.       Они миновали ряды со специями, свернули к тканям. И тут Драко увидел её.       В просвете между двумя лавками, вполоборота к нему, стояла женщина. Невысокая, в чёрной мантии, тяжёлой, явно мужской, но сидевшей по фигуре. Ветер трепал её волосы, и они горели на солнце. Она разговаривала с Лоренцо, одним из его собственных стражников, и тот кивал, чуть склонив голову.       Драко остановился. Он знал этот разворот плеч. Знал эти волосы, которые рассыпались по спине. И мантию он тоже знал, она висела в его кабинете ещё сегодня утром.       — Это что, моя мантия? — произнёс он вслух.       Блейз присмотрелся.       — Похоже на то. И стражник твой.       — Лоренцо, — подсказал Тео. — Серьёзный парень.       — Серьёзный парень, который должен был охранять ворота, а не гулять с ней по рынку, — заметил Малфой.       Гермиона, а это была, без сомнения она, ещё не заметила их. Она что-то говорила Лоренцо, и стражник внимательно слушал, склонив голову.       Лоренцо заметил Драко первым. Поднял голову, встретился с ним взглядом поверх плеча Гермионы и коротко кивнул, обозначая: «Вижу вас, господин».       Гермиона, заметив его движение, обернулась.       Их взгляды встретились. Она просто смотрела на него, будто это он должен был объяснить, что здесь делает.       Блейз тихо хмыкнул за его спиной.       — Ну, — сказал он с явным удовольствием, — день становится интересным.       Драко стоял неподвижно ещё ровно секунду. Потом сорвался с места.       Шаг стал таким стремительным, что Блейз и Тео едва успели переглянуться, прежде чем двинуться следом. Толпа расступалась перед ним проворнее обычного, что-то в его осанке, в том, как он держал плечи, ясно говорило: лучше не попадаться под руку.       Гермиона увидела его приближение и не двинулась с места. Только подбородок чуть приподнялся, жест, который он хорошо знал. Она приготовилась спорить.       Он подошёл вплотную, и его пальцы сомкнулись на её локте, крепко, что не вырвешься.       — Ты, — произнёс он вполголоса, — что здесь делаешь?       — Ищу тебя, — ответила она ровно.       — Я не велел тебе покидать особняк.       — А мне не нужно твое разрешение.       Он втянул воздух сквозь зубы и, не говоря больше ни слова, увлёк её за собой в тень между двумя лавками, подальше от любопытных глаз. Лоренцо проводил их взглядом и благоразумно остался на месте.       Блейз, наблюдавший эту сцену, прислонился плечом к столбу и скрестил руки на груди.       — Знаешь, — сказал он Тео, — я многое видел. Но вот это, — он кивнул в сторону удаляющейся пары, — это я хочу запомнить. Малфой, потерявший самообладание посреди рынка из-за женщины в его собственной мантии. У меня даже слов нет.       Тео смотрел вслед Гермионе, той, кого он знал два года, с кем делил бессонные ночи над переводами. Он не видел её с тех пор, как Драко отстранил его от работы.       Гермиона, пока Малфой тащил её за локоть, обернулась через плечо и нашла Тео взглядом. Она смотрела только на него. И в этом взгляде было столько всего, что у Тео перехватило дыхание.       Он едва заметно кивнул. Блейз проводил её взглядом и вздохнул.       — Знаешь, что самое смешное? — сказал он.       — Что?       — Она даже не боится его. — Он покачал головой. — Это либо любовь, либо безумие. Либо и то, и другое сразу.       — Если бы она ещё помнила эту любовь…       Драко отпустил её локоть, не отходя. Стоял слишком близко. Его маска всё ещё скрывала половину лица, глаза серые, потемневшие от едва сдерживаемых эмоций говорили больше любых слов.       — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — произнёс он, в голосе звенело напряжение. — Прошла через весь рынок в моей мантии. Ты понимаешь, что теперь о тебе будет говорить весь Каир?       — Понимаю, — спокойно ответила она.       Он вдруг позволил себе посмотреть на неё по-настоящему. Мантия сидела на ней чужеродно и в то же время так, будто была создана для неё. Тяжёлая чёрная ткань струилась вниз, скрывая очертания фигуры, но оставляя открытой шею и ключицы. Рукава, подвёрнутые у запястий, открывали тонкие руки. Гиены на плечах скалились как и всегда. И надо всем этим русые волосы, разметавшиеся по плечам, и глаза, которые смотрели на него без страха.       Она была до абсурда, до невозможности хороша в его мантии. И что-то в его груди сжалось.       — Тебе нужно будет сшить свою, — сказал он, голос прозвучал ниже, чем обычно. — Ты не можешь всё время ходить в моей.       Она моргнула.       — Что?       — Мантию, Грейнджер. Твою собственную. — Он чуть склонил голову, разглядывая её. — С гиенами или с чем-то другим решать тебе. Но если ты собираешься и дальше гулять по Каиру, ты должна быть одета как полагается. Не в обносках с моего плеча.       — Я думала, ты зол на меня за то, что я её надела.       — Я зол, — подтвердил он. — Но это не отменяет того, что ты выглядишь так, будто всегда её носила.       Она несколько секунд смотрела на него. Потом уголки её губ дрогнули.       — Ты делаешь мне комплимент или констатируешь факт?       — И то, и другое. — Он выдержал паузу. — А теперь скажи, зачем ты меня искала.       Гермиона помолчала. Потом выдохнула, собираясь с мыслями.       — У меня осталось три месяца, Малфой, — сказала она тихо. — Счёт идёт на недели. Если я не завершу ритуалы, меня не станет.       Он замер. Глаза впились в неё с новой силой.       — Откуда ты знаешь?       — Я перевела второй ритуал.       — Обсудим дома. Здесь не место для этого разговора. — Он бросил взгляд на шумный рынок за её плечом. — Ты уже привлекла достаточно внимания. Остальное в особняке.       Она хотела возразить, но что-то в его тоне остановило её.       — Хорошо, — сказала она.       Он повёл её обратно, где ждали Блейз и Тео.       Когда они вышли из тени между лавками на солнечный свет, шёпот пробежал по рядам. Потому что глава Гиен, человек, который никогда ни к кому не прикасался на людях, сейчас шёл через рынок, и ладонь его лежала на пояснице женщины в чёрной мантии.       Точно так же, как когда-то в тронном зале. Блейз, увидев это, тихо присвистнул.       — Ну, — сказал он Тео, — кажется, всё возвращается на круги своя.