Глава 19. Кроме тебя

Я знал. Чуял, что день будет – дерьмо собачье! Ещё вчера подумалось «Комар, жопа бьёт тревогу, готовься получше», и вот! Нате, получите. Опыт-то боевой, его ж не пропьёшь. Хоть я и пытаюсь, как ты могла заметить. Почему день плохой, спрашиваешь? Ох, и с чего бы начать? Давай по порядку, всё из-за этой раны на башке. Хотя, нет! Пожалуй, началось с того, что в Индро взыграла совесть. – Пусти, Комар! Я этому щенку башку откручу! – Сухой Чёрт шипит и матерится вполголоса, вырывается, суча ногами в грязи, и пытается достать противника сапогом. Даром что на вид Индро мальчишка, а дури в плечах как у быка племенного – командир, сухой и жилистый, как вяленая вобла, уже начал оплывать харей. Из рассечённой брови хлещет так, что залило весь глаз, а разбитый нос глухо сипит – дышать нормально этот мешок с костями уже не может. – Да, хорош, Чёрт! Уймись! Не хватило? – Индро! Во имя всех святых, ты что вытворяешь? Успокойся немедля! – Шмуэль с Птачеком в четыре руки пытаются утихомирить кузнецова пасынка – тот хрипит после тычка под грудину, сопли и слюни текут по подбородку, а всё брыкается и прёт вперёд так, что мужикам приходится пятками в землю упираться. – Остановись, bruder, посмотри! Зрелище – краше некуда, блядь. Эти насмерть сцепились, два барана, и хер ты их разлепишь, пока один другому глотку не перегрызёт, а отдуваться за весь этот сраный цирк опять девчонке. Скрученная ударом под дых, Ведьма упёрлась руками в жижу и заходится лающим кашлем, хрипя и выгибая спину, точно умирающий чахоточный старый пес. – По…кха… порядок, Янош. Кха… При… кха-кха… хватило малость. Ща... кхх... отпустит. Венгр суетится рядом и причитает вполголоса: «Да как же, дивчинка… Куда ж нормально-то?» – Клешни убрал, Комар! Спокоен я, отвали уже. Будешь баб своих так лапать. Пусти, блядь! Я нехотя разжал руки. Чёрт рывком отряхнулся, нетрезво осмотрел опушку. – Ну а вы чё уставились? Драки не видели? – командир откашлялся и громко харкнул кровью. – Вы слышали парня – сегодня без огонька. Эта их треклятая пуповина – стоило одному словить пинок, как нашей чертовке следом прилетело. И сделать-то ничего с этим не могу, тут ни сталь моя, ни кулаки не спасут. Погано, да? Тоже так считаешь? По глазам вижу, что ты согласна. Выпьем тогда за согласие! Ты знаешь, я ведь чуть руки командиру с корнями не поотрывал. Этот гад, ты представляешь, только отпустил его, а он к засапожнику потянулся! Мало ему было из кузнеца душу выбить, так он чуть хозяйку твою не прикончил! Ну-ну, рыбка, не фырчи таку беду! Всё с ней хорошо, мы вовремя этих петухов растащили, ты не подумай. Я мужик вообще или насрано? Не дал бы я нашу девочку ему обидеть. Чёрту обидеть не дал, зато сам... Тоже хорош, конечно. Эх, ну и гадость! Это вино разве? Какая-то разбодяженная до безобразия бурда. И зачем кому-то понадобилось такое в седельных мешках держать? Дрянь бесполезная. Эта жижа ведь даже не притупляет того, что у меня внутри режет – там будто терновый куст разрастается, тычет шипами, прям рвёт мясо и кожу. Ты меня понимаешь? На стенах народу не то чтобы много. Судя по огням, стража жмётся к восточной стороне, а тут тишина такая, что хоть пляши. Эх, звёзды прямо на глазах тухнут одна за другой, мужикам лучше поторопиться. Надеюсь, Атаман выродил новый план, раз уж предыдущий по пизде пошёл. О, крадутся. Так, вижу Яноша с лестницей, за ним Сэм, Птачек с Индро и… – А ты куда высунулась? – Иду с вами, – отрезала шёпотом, буднично и сухо. – Надо поснимать лучников на внутреннем гребне стены. – Нихера подобного. Тебя только что наизнанку выворачивало! – Комар, остынь, – Птачек опустил ладонь мне на плечо. – Мы уже и без тебя успели перелаяться из-за этого, но Жижка план одобрил. Ты позицию присмотрел? – Та сторона. Там насыпь под валом и стена ниже. – Ээмм… Видно, нам туда. Тогда хватит время тратить. Ведьма, давай по-быстрому через шаманство объясни своему другу все детали, так быстрее будет, и заходим. – Я б и рада, Ян, да на вас сегодня столько железа, что хрен дотронешься. Уф… Лешек, если коротко, – она шагнула ко мне вплотную, – мы с Индро зайдём первыми, урежем нижний караул. Дальше я – на стену, стрелки и подъёмный механизм моста на мне, а братец вам маякнёт, когда действовать. Атаман всё согласовал. Нужно, чтобы ты подкинул меня вооон в ту бойницу. Не в службу, а в дружбу, м? Ебись оно конём! Да этот план ещё хуже предыдущего! Я вижу это в лицах каждого здесь. Шмуэль медленно качает головой, мол, даже не начинай. У Индро рожа такая кислючая и обречённая, я уверен, ему это тоже поперёк горла всё стоит, и он наверняка уже пробовал переубедить эту дурынду. Без толку, очевидно. Дьявол! Будь у меня хотя бы полчаса, я б её переспорил, что-то придумал, привязал бы к дереву, в конце концов. Да что угодно было б лучше. Но даже получаса уже нет. – В хуюжбу, блядь! Закадычней, курва, некуда, – огрызнулся я, перехватывая край лестницы. Ты знаешь, рыбка, как я взбесился, когда хозяйку твою под стенами увидел? Она ж только на земле валялась и лёгкие выхаркивала, а уже снова умереть пытается! «Лешек», говорит, «подкинь меня в бойницу, я сниму лучников со стены». Мол, без этого мы мост не сможем удержать и многие наши пострадать могут. «А я, такая всесильная, смелая, ловкая да умелая, охохо, в одиночку быстренько там разберусь со всеми наверху и заклиню механизм подъёмный, охохо. Как два пальца обоссать! Охохо!» Не, ну ты слышишь?! Ха-ха! Что, похоже передразниваю? Ржёшь так, что всё лицо мне уже слюнями забрызгала. Давай с тобой договоримся – пока я тебя чешу, ты на меня не плюёшься, лады? Вот и условились! Что, лоб почухать? Хорошо, хорошо. – Комар, ступай в конец, под стену. Надо Ведьму дождаться. Приказы тут раздаёт с панского плеча, будто я и сам не знаю, чё мне делать. Ненавижу ждать. И без этого тревожно до жути. Латы над головой бренчат не переставая. Думаю, на стене трое, скорее даже четверо ходят. В этом дворе ещё… двое в патруле, четверо, в палатках ещё могут быть. Ну, может, с десяток тут. Когда родственнички сказали «урежем караул», они скольких имели в виду? О, патрульный не вернулся, а раньше как звонарь монастырский на мессу – каждые две минуты. Работают. Вижу. Вынырнула на подмостки впереди, едва дозорный над моей головой ушёл в другую сторону стены. С виду даже в порядке. Нет. Нихера не в порядке. Всё лицо над маской чернющее от крови. Держу пари, шмотки тоже выжимать можно. И смотрит она так… как на табурет колченогий, без эмоций совсем. Мазнула взглядом и уставилась на бойницу. Глаза такие угольно-чёрные, совсем неживые. Не знаю, зачем это сделал. Рука сама потянулась стереть чужую красноту с век. Только сейчас в уголках прорезались знакомые морщинки, и у самого получилось выдохнуть. У вас с ней глаза чем-то похожи, ты замечала? Ну, не цветом, конечно. У тебя вон какие большие и красивые, тёмные-тёмные. А у Ведьмочки нашей, как… Знаешь, вот когда лежишь в кустах пушистого папоротника, на небо пялишься, а вокруг тишь да благодать – это как назвать? Наверное, это как… как лето! Точно! А когда день погожий выдаётся, они меняются, можешь поверить? Больше похоже на… ммм… полынь! Да, на лист полыни с каплей густого гречишного мёда в центре. Необычные. Такие… с чудовщинкой какой-то. Смотришь в них, а они такие: «Подойди к нам поближе, красный молодец, мы миленькие и добренькие, худа тебе не желаем», а только защиту ослабишь, как тебя цап-царап! И тут же: «МухаХа, обманули дурачка! Попался! Теперь мы залобызаем тебя до смерти и всю душу выпьем! ВуХахХА!» Эй! Не кусаться! Вся в хозяйку. Держи лучше яблоко. Вкусное? Дай щёткой пройдусь, моя хорошая, а то запрела совсем под седлом. Видно, Ведьма сильно спешила, раз даже сбрую с тебя не скинула. Но ты не серчай уж, рыбка, у неё настроение ни к чёрту. У всех у нас оно такое. Как она ещё сегодня никого не прибила, чтобы пар спустить, непонятно. Эта война, она будто в девчонке что-то важное выжирает, превращает в карательного демона какого-то. Ты вот мне честно скажи, ты видела свою хозяйку в бою? Потому что я не видал до этого утра. На ристалище-то – да, но это ж другое совсем! Сначала я нехило переживал, правда. Спустился, значит, во двор, вжался в тень караулки. Смотрю – слева в углу у ворот тела уложены кучкой, аккуратно так, как дрова. И кузнец перед ними застыл жуткой глыбой, тоже весь в кровище, как и сестрица его. Остальные тогда уже по темноте рассосались. Сидим, ждём сигнала. А тишина там была такая… ух, даже сверчки замолкли, заразы, представляешь? Ни звука. Мне тогда казалось, что время тянется, и тянется, и тянется, и всё никак не заканчивается это. Вроде пятиминутка прошла всего, а внутри аж жилы от мандража на кулак наматываются. Понимаешь? Эх, откуда тебе такое понимать. Ещё и зелье это гадкое выдохлось почти к тому моменту, темень уже со всех сторон давить начала. И вот стоишь как крот, гадаешь, всё ли там нормально. Думаешь, уж лучше бы лязгнуло чего, честное слово. И вдруг гляжу – на стене будто тень промелькнула. Просто вжух! И следом между каменными зубцами свесилось обмякшее тело. Ты можешь вообразить, как я тогда охренел? И двух минут не прошло – шлёп! – ещё одно, рядышком, аккуратненько так, словно стяги на праздник вывесили. Даже жутко немного стало, если честно. А внизу, эти в шатрах, дрыхнут без задних ног, только пятки торчат – ни забот у людей, ни хлопот. У костра сладкая парочка, сидят, пиздят, вообще вокруг себя ничегошеньки не замечают. Такие горе-часовые – просто гроши на ветер. С тем же успехом Бергов мог отряд глухих и незрячих старушенций набрать за крепостью следить. Вот сидим мы, значится, ждём. И вдруг Индро рукой махнул. Мы ровно сработали, всех во дворе зачистили. Не придраться прям. Ворота отперли, и вот тут началось. – Тревооооогаааа!!! Тревооооо…кх..кх..а… Поздно, мужики. Мы уже внутри. Столько воя из-за моста, а он такой короткий и безжизненный – четыре шага всего, и двор. Тааак, а вот и поехали. Этот заспанный, стёганка нараспашку, горло открыто. Даже неинтересно. Дальше. Птачек справа – попытаться не пырнуть ненароком. Чё он орёт? Что-то про фортуну? Не возьмёшь, братец! Тебе копьё не по росту совсем. Ну, чикнул ты по наплечнику мне, а дальше? Что толку в длинном древке, коль я могу подойти так близко, что твоё дыхание слышу? Следующий. Вижу наших – одного, второго… Эта пока на глаза не попадалась. Ну, ты-то куда щемишься, падла? У меня от твоей палицы рука под щитом уже свербеть начала. Давай. Уже. Открывайся. И разой… дёмся! Фух… Вот так. Нашёл! Видала бы ты её, рыбка. Солнце как раз просунулось, верхушки стен грязным розовым изляпало, и тут… с верхнего пролёта лестницы как сиганёт! И прямо какому-то горемыке на голову. Я, вот те крест, откуда стоял услышал, как у мужика шея хрустнула. Аж сам весь в плечи вжался. Ну, или почудилось, но хруст этот у меня до сих пор в ушах. Жесть. Погоди, глотну. Вооот. Я на ристалище над её танцульками ржал, каюсь. «Леееешек, миииилый, ты не понимаааешь! Бой с саблями – это тааааанец!» Посмотрел я на это вблизи, и вот что скажу тебе: манал я такие танцульки. Это ж скорее пляски с топорами. Жонглируя ими. Горящими. Стоя на одной ноге по колено в болоте. Короче! Я хочу сказать, что шансы пережить это веселье сомнительные. Ты как считаешь? Ага. Угу. Воооот! И я так подумал. А потом гляжу – шагает на нашу девочку образина. Крепкий, аж сапоги в грязи утопают под весом. Думал, наверное, что с такой пичужкой быстренько порешает. Ага, конечно. Ты поймай сперва! Эта скользкая жучиха ведь и так, и сяк, там присела, тут отскочила, здесь вообще прогнулась до земли самой. Ты пока попасть пытаешься, вжух! И уже с культёй вместо руки остался. Стоит, зенками хлопает, понять не может, в какой момент проиграл. Всё, серая! Пусть как хочет свои прыгунки называет, а я, пожалуй, больше её по этому поводу подъёбывать не буду. Ты, кстати, почему мне не рассказывала, какая твоя хозяйка бесподобная, когда рубит головы, залитая кровью с пят до кончиков волос? Я же не знал! И не проверил бы, пока сам не увидал. Скажи: «Комар, ты такой же ку-ку на всю кочерыжку, как и Ведьма, раз восхищаешься резнёй». Справедливо, Плотвушка, согласен. Но ты хоть представляешь, вот хотя бы настооолечко маленечко, как сильно я сегодня ею гордился, а? Только руку на замахе всё одно задирает, зараза. Вся бочина нараспашку. Сколько ей говорено, сколько раз туда на ристалище плашмя прилетало – всё горохом о стену. Ну ничего. Ну-ну, не фырчи, заступница нашлась. Погоняю её, как отойдёт… если отойдёт… Кхм. Погоняю, вдвое усерднее прежнего. Обещаю. Будем! И это я ж тебе ещё про братца её не рассказал. Тоже тот ещё бешеный кромсач. Стоял там среди берговских один – башня башней, доложу я тебе, в железо закован по самую маковку, на солнце аж слепит, ни щёлочки живой. Раз махнёт – троих раскидать может. Я как его увидал, так и подумал: ну, с этим ублюдком намучаемся. Самому б туда, да куда там – на мне своих красно-белых висело, что блох на псине. Успел только краем глаза зацепить, как наши родственнички его вдвоём в оборот берут. Кузнец удары держит, она чёрным ужиком вокруг вьётся и тычет коротко – в зазоры, в сочленения, в ремешки. Он принял – она подрезала. А когда в следующий раз глянул – всё, лежит груда лома. Как они его разобрали, чем, в какой момент – хоть режь меня, не видал. Зато видал, что после было. Эти двое – вот один в один, до жути – стряхнули кровь с клинков и обтёрли их о штанины. Ни словом ведь не перекинулись, ни взглядом! Будто один человек в четыре руки работал. Эта связь их – странная штука, точно магия, не иначе. Ты как считаешь? Что фыркаешь опять? Ещё послушать хочешь? Да я ж не шибко много разглядел там, всё больше урывками между берговскими прикормышами. Ну, не толкайся так! Ладно-ладно. Расскажу я. Просто…  Дай мне минутку собраться, хорошо? Давай другой бочок тебе сенцем почешу? Тут нравится? Ну, ещё бы не нравилось. Сено ещё и пахнет вкусно, правда же? Эх. А дальше, рыбка… дальше плохо помню. Тот свинота вынырнул внезапно, почитай из-за спины. Протаранил так, что ноги землю пробороздили и утопли по самые косточки. Пячусь, за щитом хоронюсь, а он херачит и херачит, ни на миг не откроется, паскуда. Всю душу вымотал! Пячусь, значит, пячусь. И… В полумраке чулана пахнет сушёной травой и старой сбруей. Бабки стучат глухо и кувыркаются – мы с Войцехом азартно катаем по доскам обглоданные бараньи кости, и это лучшее дело на свете. Маленький Мартин, чей отец всю жизнь чинил панские сапоги, благоговейно следит за игрой. Нам-то, в отличие от него, уже по шесть минуло, по старшинству имеем право играть первыми. – Пан Лешек! Пааааан Лешеееек! Куда этот сорванец запропастился? – сухой и визгливый голос няньки долетел со двора старой вороной. Она явно уже приготовила хворостину. Войцех замер испуганно, прижав костяшки к груди: – Лех, может пойдёшь? А то и нам влетит, и тебе. Карга ж кричала, что тебе с нами не след водиться. – Да ну её! – шикнул я, занося руку для нового броска. – Не пойду. Опять посадит за книги, будет ныть, что ты сын конюха, а этот – сапожника. Пекло! Ничего не выпало. Твой черёд. – Взрослые такие глупые, – Мартин шепчет еле слышно, голосок пищит слепым котёнком. – Какая разница, где чьи отцы, если играть вместе весело? – Ага. – Точняк. О? Ооо!! Победа! – Войцех аж подскочил на месте. – Лех, отдавай камень, теперь «куриный бог» мой! – Жёваный крот! – я в сердцах стукнул кулаком по деревянному настилу, искренне уверенный, что выдал самое грязное ругательство. Уступать гладкий камень с дырочкой очень уж не хочется, он ведь удачу приносит. Но игровой долг – дело чести. Потом обратно выиграю. Грузные шаги няньки прогрохотали прямо за стеной, скрипучий зов превратился в победный вопль, когда дверь, резко распахнувшись настежь, впустила ослепительно яркий дневной свет: – Ах, вот ты где, негодник! – Тикаем врассыпную! – визжит Мартин, уже сверкая пятками. – Погоди у меня, так отхожу, что и не помыслишь больше! Не чадо, а наказание господне! А ну, стой! Лешек! Лешек! Лешек! Эй, ну ты чего бодаешься? Больно ведь. Ну задумался человек, с кем не бывает. Вот же нетерпеливая животина! Чищу я тебя, чищу, не злись. Ну и требования у тебя, копытная: и погладь, и почисти, и историями попотчуй. Осталось только гриву в косы заплести. Что там? А, ну да. Приложило меня тогда. Мужики после сказывали – бомбарда это наша по стене пристреливалась, свистело, мол, на весь двор, покуда я с тем боровом обнимался. А я, веришь, нет – ни свиста того не помню, ни грохота, ни как на землю лёг. Ничегошеньки. Одна темень. Башка до сих пор что бочка с гвоздями гремит, а от винища этого только пуще. Наихуёвейшее ж пойло, прости господи. Да только сказ такой, что без бухла язык к нёбу липнет. Пойду гляну – может, у конюха чего покрепче припрятано… О, и правда есть початочек! Немного шнапса осталось, но всё лучше, чем эта слякоть в мешке. Вооот… другое дело. На чём я остановился? Ах, да. Я это… когда там бухнулся, я слышал… ребята меня звали. И она звала. Вот ты слыхала, как у хозяйки твоей голос взвинчивается, когда она совсем голову теряет? Уууу… Я тебе по секрету шепну, только ты не обижайся… Звучит просто кошмарно! И оглушительно. У неё, наверное, вместо внутренностей одни только лёгкие, раз может вот так надрываться. Поди даже тут слышно было. Мне ещё подумалось, чего это они на пустом месте такой переполох поднимают. Это я уже сильно потом увидал, что мне весь гамбез по плечу залило, даже за шиворот натекло знатно. Неудивительно, что ребята струхнули таку беду. Наверняка снаружи выглядело, будто мне пол-ебала оторвало. Хм. Слушай, копытная, я тебе сейчас одну умную вещь скажу. Ты запоминай, в жизни пригодится. Вот, не приведи господь, прилетит тебе однажды по башке – ну, копытом там, оглоблей, мало ли. Так вот. Приходить в себя надо аккуратненько. Силы беречь, глаза открывать потихоньку и рта лишний раз не разевать. Сечёшь? Это важно. А ещё важнее – не дёргаться. Даже если всё бесит. Даже если в черепушке звонарь пьяный колоколами лупит, а над ухом голосят так, что мозги закипают. Лежи смирно, рук не распускай. Вот прям запомни: не смей махать клешнями перед мордой, будто овода отгоняешь. Руки-то после отключки ватные, дурные, они ж не чуют ничего. И уши затрещины не слышат. Угу. Вот так вот, рыбка. И если зовёт тебя кто, и руки у него трясутся, когда он бубен твой тупорылый держит, щёки теребит, ты сперва мозгами пораскинь, а потом уж отвечай. Потому как ответ «Да в порррядке я! Чё так орать-то?» – он, рыбка, неправильный. Совсем. Запомнила? И уж ни в коем случае, слышишь, ни в коем случае не добавляй следом «развела тут сопли». Потому как ежели такое ляпнешь – можешь прямо на месте и кончиться. Правда-правда. Потому что друзья твои, которые только что до усрачки перепугались, что ты сдох, могут крепко осерчать. И добить. Из расстройства чувств, понимаешь? Ага. Ржёшь. Смешно ей. Лучше налей-ка мне ещё! А, ты ж лошадь. Ладно, сам. Близко. Маска свисает неряшливым лоскутом, от скулы до самых волос алеет свежий разрез. Глазища огромные с дрожащими лужами. Янош с евреем выглядят не лучше – физиономии у обоих такие, словно только панихиду отвели. Это у Венгра-то, с которым мы дюжину рубок прошли и который бровью не вёл, когда из меня стрелу выковыривал.  Я ж всего на секундочку прилёг. Нет, разве? Это ррр неспроста. Парни меняются на глазах, темнеют и наливаются злобой, как небо перед грозой. А Ведьма… наоборот, тухнет. Испуг, забота – всё сошло с лица разом, ничего совсем не осталось, ни единой эмоции. Это вот такое те бедолаги перед смертью видели? Не завидую. Такая она пугает жутко. Такая она и впрямь убить может. – А раз ты в порядке… Куррррва… мне пиздец. Это что ещё за голос такой? Низкий, плоский, как плита могильная. Мороз отвратный до самых кишок разлился. – … соизволь ответить, когда тебя зовут. Никогда наша Ведьмочка на меня так не смотрела раньше. И, ты представляешь, послала ведь меня, зараза! Прям так и сказала «Комар, гуляй нахуй отседова!» Ну, не такими словами, может, но смысл-то один хер тот же. Обиделась, взбрыкнула и потопала к Чёрту под навес. Не, я понимаю отчасти: когда Сухой Чёрт собственной персоной говорит, что ты мудак – это днище. Но я ж не специально! Думаю, поджопника от Яноша в качестве наказания уже достаточно было. Мне б, может, отстать да переждать, но не могу я так. Где это видано, чтоб жинка из-за какой-то ерунды на меня так бочку гнала? И свербит же, как заноза под ногтем: с девчонки от обидки всё лицо стекло, понадумает себе сейчас всякого, а мы же только-только с ней устаканились. Вот надо оно мне? Дай, думаю, перетрём сразу на месте. Покакаем-поплакаем, может, по морде мне съездит, поорёт, перебесится, и всё как было станет. Делов-то. – ...не стая, а богадельня для скорбных умом! Один святошей вырядился, второй в дерьме утоп, а этот – вообще мудила, каких свет не видывал, – последнее командир выдал, глядя ровно на меня, и голоса не понизил ни на волос. – Курочка, ты всё так близко к сердцу не принимай. Только слово скажи, и я ему рыло смазливое начищу, недорого возьму. – Гинек! – Жижка крикнул сверху. – Ты нам тут нужен. Командир хлопнул несильно по острым женским плечам, смерил меня заплывшим глазом. – Я тут сам. – Ну-ну, – проскрипел он и поковылял к Атаману. Плащ вытащен из мешка и переброшен через локоть – видно, надеть хотела. Забрал, накинул ей на плечи, стал застёгивать пуговицы, одну за одной. Руки её так и не поднялись. – Херово всё вышло. Но я не хотел так, – притянул к себе, уткнул головой в грудь, глажу по спине. – Ну, Ведьма, обними меня, и давай помиримся, а? Ни ответа, ни привета. А под руками – не девица, полено промёрзшее. Спина не колышется, сердце стучит редко-редко, еле теплится. – Эй, ну не дуйся, ты чего. Взял за подбородок, чтобы в глаза заглянуть, а шея тугая, деревянная. Я будто ржавое колесо у телеги проворачиваю – идёт с натугой, со скрипом, пока силой не заставляю на себя посмотреть. – Ты ушиблась? Болит где-то? Пальцы под челюстью – а там кожа стылая, как с ледника. И тихо. Жилка бьётся едва, будто через силу. Поднял её лицо к свету – и жду. Ну, зацепись за меня. Ну? А она сквозь.  Не спрашивай меня, рыбка, я и сам не знаю. Ты вот скотина умная, шибче меня. Растолкуй – как оно так? Живая ж девка, всегда тёплая, что печка, ни минуты на месте не сидит. Ей же в бане только вчера тесно было в собственной шкуре: то ржёт, то почти ревёт, то песни свои дурацкие горланит. А тут выстыла вся. Стоит и глядит – а тебя не видит. Живая вроде, а – не здесь. И главное, что обидно… Сколько б я ни упрашивал, сколько б ни звал, а отмерла она и задышала, только когда эта треклятая дверь в башню громыхнула. Я ж её лучше всех знаю! Каждую жилочку… А тут стою рядом, руками щупаю, и не могу дотянуться. Вот вроде вот она, под пальцами, а вроде и нет. Не пускает. Глотнёшь? Ну, как хочешь. Я отвлёкся тогда, повернулся глянуть, что за шум и гам. Бергов вышел из крепости как король, не меньше. Такой весь гордый и надменный, будто прут проглотил. И глазёнки такие мелкие, свинячьи, светлые-светлые, шарят по двору с одного лица на другое, будто ищут кого-то. Знаешь, чё подумал? Что ощущение от его взгляда такое мерзкое, будто кто-то тухлой рыбиной по лицу водит. Пока Жижка урезонивал бешеного еврея и не давал Бергову скоропостижнуться раньше срока, за спиной стало пусто. Обернулся – только подошвы сапог мелькнули: взбежали по ступеням, нырнули в бойницу и пропали с той стороны стены. Ты вот мне, как сущность пола женского, скажи, Плотвушка, это что за привычка такая дебильная – сбегать? Я ж всю дорогу до Сухдола ехал и гадал, она опять в город сквозанула или ещё куда? Думал, если сюда, то доеду, извинюсь нормально, как-нибудь уж договоримся, поди. Я ж не со зла. Ну, вот разве она не видит, что ругаться не хочу? Птачек всю дорогу до Сухдола смотрел на меня уж больно недобро. Ему-то я чего сделал?  Хули пялишься? Не видишь, я, блядь, думаю! Эта поездка никогда что-ль не кончится, всё плетёмся и плетёмся. Давайте уже, шугните лошадей малёха. Наконец-то вижу стены. Слава всем святым и не очень – Плотва стоит у коновязи. В лазарете – пусто, дальше двери открываются одна за другой – баня, кухня, столовка, казармы, какой-то погребок. Я всё ещё не представляю, что скажу или сделаю, но главное, что Ведьма где-то здесь. По ходу дела разберусь. Очередная дверь, неприметная, в тёмном углу крепостной стены. Внутри тесно, пахнет травами и спиртом, стоят сушильни, стол алхимический, а на лавке спиной ко мне сидит девушка. В голове стало радостно и пусто одновременно. Маска уже наскоро зашита и плотно облепила лицо, гамбезон валяется на полу чёрной кучей, нижняя рубаха в красных подтёках спущена до пояса через разорванный ворот. Дырка от болта уже хорошо затянулась, царапины над корсетом поджили, синяки почти сошли. А вот глубокая рана на плече совсем свежая. Её бы подшить, выглядит нехорошо. Тянусь забрать склянку с мазью из рук – и она позволяет. – Уже приехали? – голос тихий совсем, но я рад, что она хотя бы говорит со мной. – Угу. – Все целы? – Ну, бомбардиров наших оглушило чуток. Остальные вроде легко отделались. Рана уже не кровит особо. Так, с мазью закончили, теперь – бинты. Эх, сюда бы Катерину, я ведь не умею толком, выходит так себе. А ещё тут как в молельне – ни звука. Это давит. – Слушай, я сказать хотел… Ты, это, не дуйся таку беду. Я ж не со зла тебе заехал. Я извиняюсь, ладно? Молчит, только напряглась всем телом. Кивает. – Вы просто так вопили. У меня и так башка звенит, а вы там целую истерику раздули из-за ерунды какой-то. – Ерунды, значит? Мы ж подумали, что ты… – Опять за своё. Я живёхонек! Ещё вчера тебе сказал, что глупость это всё, не из-за чего с ума сходить. Вечно вы, женщины, накрутите себя, а потом кукситесь и рыдаете в три ручья. И этих двоих тоже на уши подняла... Эй, да отдай бинты. Дай помогу! – Не нужно, – неловко замотала ткань вокруг плеча, затянула узелок зубами, оставляя длинные концы висеть как попало. Даже не смотрит в мою сторону. – Я же извинился. Чего ещё ты от меня ... – Мне ничего не нужно, – обронила ровно и глухо, выплевывая застрявшие в зубах волокна, просунула руки в рукава рубахи, подтягивая её с пояса выше. Челюсти сжались до боли, прикусили щёку изнутри. Ну, вот почему не орёт на меня, не ругается, не кипит? От этих разговоров всратых только тошнота к горлу подступает. Прижать её, что ли, к себе покрепче, отогреть, зацеловать до хруста, да трахнуть так, чтобы оттаяла и ожила, чтобы дурь из башки выветрилась вся? В штольне ж сработало. Голышом, поди, мириться куда проще будет. Ну, не сможет же она сидеть с таким лицом, когда мы вот так, кожа к коже? – Знаешь, я ведь понимаю, что ты не любишь. Чего? Да как не люблю-то, когда… люблю… – Бывает, уже давно это приняла.  С чего ты вообще это взяла? Погоди! Чё происходит-то? – Ты мне ничего не должен. Ни любить, ни понимать. Но мне почему-то всё равно кажется, что я такой хуйни не заслужила. Она слишком спокойно даже для себя обычной взяла шмотки, одевшись, вышла наружу. Дверь щёлкнула еле слышно. А я так и не двинулся, уставившись в пол перед собой. Во рту уже стоял медный привкус. Склянка с мазью скатилась с лавки и упала с глухим стуком. Поднял её и повертел в руках. Тёплая ещё. Молодец, Комар. Великолепно сработано. Даже помочь ведь не дала. А ты, ваше величество, думал, что она как псина бродячая будет до конца своих дней объедкам радоваться да хвостом вилять, пока ты её раз за разом посылаешь? Нахера ей это всралось. Глиняная склянка с треском и чавкающим всхлипом врезалась в стену, брызнула осколками и поползла вниз жирным густым пятном. Ну, вот нет у тебя слов подходящих, Комар, так пасть прикрой и не усугубляй. Может, и домолчался бы до чего хорошего, блядь. Иисус вон воду в вино превращал, а у тебя из слов дерьмо одно выходит. Нога нашла тяжелую лавку. Та пролетела, отскочила от стены с глухим грохотом, перевернулась и замерла, топорща ножки в потолок. Голень взвыла болью, подступила тошнота. Я попятился, натыкаясь на стол бёдрами. Ладонь с силой легла на рот, сжала лицо. Частые вдохи в наладившейся тишине каморки звучат как раскаты грома. Надо что-то сделать. Надо теперь включить голову и что-то сделать со всей этой хуйней, которую сам же и наворотил. Во дворе шумно и суетливо. Люди снуют, подглохшие Брабант с Кубенкой перекрикиваются, лёжа в двух шагах друг от друга, Катерина кого-то отчитывает. Надо чем-то занять руки. Не знаю, чьи это седельные мешки, но бурдюк с вином мне сейчас нужнее, чем его хозяину. Плотва всё ещё в сбруе стоит. Никому дела до бедной животины нет, я гляжу. – Вот скажи мне, рыбка… как ваша братия вообще понимает, чего от вас хотят?