Глава 20. Человек предполагает…

Дверь за спиной прикрылась с едва слышным щелчком, и летнее утро тут же обрушилось тяжёлой, липкой духотой – воздух настолько густой и жаркий, что дыхание даётся с трудом, будто глотаешь сухой пар. Голова крутится, как центрифуга. Вместо крошечного мира крепостного двора и победной суеты вокруг опять мелькают полупрозрачные кадры из кошмара и этот мерзкий чавкающий звук падающей монетки. Как заевшая пластинка на виниловом проигрывателе, где обрывок аккорда сопровождается ритмичным звуком считывающей иглы: «…чвяк – [щелчок] – шлёп – [щелчок] – хлюп…». Раз за разом, снова и снова. Вот уже несколько часов подряд. Хорошо хоть это больше не отключает меня от реальности, как в Малешове, но всё равно приятного маловато. Видимо, избитый и измотанный организм уже прямым текстом шлёт нахер. А теперь из-за стресса и остатки разума махнули ручкой, кинули «адиос, амиго!» и с пузатым чемоданом вечерних платьев, резиновых сандалий и пляжных шапок отчалили покорять золотые пески тропических островов. И смешно, и грустно. А вот сердцу невесело совсем – колотится сильно, пытается выбить рёбра изнутри, сбиваясь с ритма на каждом втором ударе. Пальцы сводит мелкой нервной дрожью, и сколько ни сжимай их в кулаки, сколько ни тряси – не унимаются. Хотя прямо сейчас ничего мне не угрожает, а тело не верит. Лишь благодаря каменной стене удаётся сохранить вертикальное положение и доковылять до навеса, из-под которого несёт уксусным чадом, жжёной полынью и въедливыми снадобьями. – Катерина! Кошечка-Кэт, а нет ли у тебя каких-нибудь настоев или травок-муравок от нервов, а? – Кошечка? Что это ты подоб… Ой-ё! Присядь-ка. Выглядишь отвратно, Ведьма. – Мерси, дорогая. Ты сегодня щедра на комплименты. Так что там по зельям? – Я ж не могу тебе что попало дать. Ты хоть скажи, что тревожит, – Кэт со знанием дела пощупала шею, пробежалась пальцами от затылка до макушки, оттянула веко и посмотрела в глаз, напоследок наклонилась к самому лицу и шумно втянула носом воздух. – Меня одолевает грусть. А ещё преследуют тошнота, головокружение, зрительные и слуховые видения и желание помереть под кустом сочной смородины. Ну, и живот бурчит. Доктор, что со мной? – Не настои тут нужны, – тяжело вздохнула Кэт, ещё раз зачем-то трогая мой лоб. – Тебе бы пожрать да отдохнуть нормально. – На том свете отосплюсь. Сейчас можно мне чего-нибудь такого, чтоб сердечко не выпрыгивало из груди? Сестра милосердия громко, со вкусом, цыкнула языком и замахала руками, напустив на себя самый суровый вид. – До того света с таким упорством совсем недолго! – она резко развернулась и зашуршала плотным подолом к длинному столу. – Одно горе с вами. Сначала всей оравой лезут в самую дрянь, а я потом бегай да латай этих недотёп! Никакого ума в головах, ни капли жалости к моим стараниям… Из угла донеслось знакомое глуховатое позвякивание склянок и глиняных сосудов. Катерина суетливо перебирала флаконы, вышибала пальцем пробки, принюхивалась, бубнила себе что-то под нос и с сочным стуком возвращала бутылочки на место. – Держи, – уже мягче сказала она, протягивая небольшой тёмный пузырёк, запечатанный воском. – Тут валериана, мелисса и корица с мёдом на вине. Это должно успокоить. – Спасибочки. Ты моя спасительница! С той стороны каменной кладки что-то глухо хрустнуло. Вскоре другой, уже тяжёлый и громкий, удар сменился грохочущей россыпью по деревянному настилу. Катерина вздрогнула и подпрыгнула на месте, уставилась в стену каморки. – Катюш, – тихо вздохнула я, – ты отложи для Комара бутылочку того же. У него сегодня тоже день тяжёлый. *** – Эй, живая? – чей-то сапог недружелюбно уткнулся в моё бедро. – Ведьма, решила прикорнуть на стене? – Атаман? Я, эм... да, вырубилась. Ох, сколько я тут? Который час? – Оживай давай, поговорить надо. Солнце почти в зените. Я с трудом разлепила тяжёлые веки. Жижка облокотился на камень и уставился вдаль с видом серьёзным и недовольным. – Бля, кажется, у меня лицо сгорело к чертям, – проскулила я, потирая саднящую кожу на лбу, и затёкшее тело моментально огрызнулось болью. – Что за варево такое ядрёное Кэт намешала, что меня так отключило? Руки не чую… – Хех, хлещешь травки, дрыхнешь средь бела дня, а теперь и кряхтишь, как дряхлая старуха. Годы берут своё, Ведьма? – Может, меня радикулит разбил? Хули ты докапываешься, Ян? Будто без твоих глумлений день недостаточно тошнотный был. Нет чтоб крынку компота предложить, сушняк меня убивает. – Вот об этом и побалакаем. – О компоте? – О дерьмовых днях. Ты обещала рассказать. Я встала к Атаману поближе, разминая особенно болезненную точку на загривке. – Что ты хочешь знать? – Для начала, что произошло в Малешове. Почему ты не предупредила, что Индро решит похерить весь план? Почему не остановила его? И почему потеряла голову и голосила так, будто призрака увидела? – он чеканил слова и показательно оттопыривал по пальцу на каждый вопрос, всеми силами пытаясь сохранять голос ровным и негромким. – Потому что даже устрой мы там кровавое зарево – выигрыш был бы грошовый. Потому что уважаю его моральный выбор в этом вопросе, – согнула пальцы Атамана обратно в кулак, длинно вдохнула, собирая силы, чтобы продолжить. – Потому что так и было: я решила, что Комар умер раньше времени и я не смогла его спасти. Опустилась на корточки и уронила голову на сложенные поверх шершавого камня руки, наблюдая за тем, как на лице Жижки ошеломление сменяется напряжённой работой мысли. – Такие дела. А ты чё? Как сам? – Курва мать! Это вот так ты новости о смерти человека преподносишь? Совсем рехнулась? – Не кипятись так, Ян. Мы за Лешека ещё пободаемся. У меня и план есть, надёжный как... ну, в общем, ты понял. – Вся ваша весёлая троица… – Жижка злобно нарисовал пальцем круг в воздухе, – вы сегодня у меня уже в печёнках сидите, а ведь время ещё даже не обед, чтоб вас! Одна дохуя скрытная, хотя знания нехило бы нам помогли. Братцы дохуя шустрые – пытаются убить пленника, ради которого вся вылазка предпринималась. У меня от вас изжога уже начинается. – Шмуэля понять можно, я бы Бергова и сама на запчасти с удовольствием разобрала. А Индро-то что натворил? Что-то случилось на совете? Облокотившись на зубец, Атаман стоял с глубоко вжатой в плечи шеей и напряжёнными руками – казалось, этот угрюмый Атлант с кипящей злостью держит на загривке всё свинцовое небо, не разжимая окаменевших челюстей. – Помял нашего гостя. – Эвона как! Неожиданно. Веселья ради или повод был? Жижка пересказал последние часы коротко и зло. Пан Отто фон Бергов решил по полной воспользоваться протекцией юного Птачека – уверенный в своей неприкосновенности, он обласкал каждого за столом, попытался стравить, а потом и вовсе перешёл к угрозам. Братец большую часть мероприятия тихо скрипел зубами от ярости, но, услышав про Эрика и его своеобразный интерес к «одной из наших», сорвался. Прежде чем его скрутили, успел с хрустом развернуть три берговских пальца. О проблемах Сигизмунда с казной Жижка и сам догадывался, но то, что все остатки денег стянуты в одно место – на Влашский двор – стало открытием. Как говорится: «Иногда для хорошего дела нужно немножко насилия». Хах. А если серьёзно, то новости не сильно радуют. Времена, когда я была уверена в каждом повороте истории, остались далеко позади. Теперь видение мутнело с каждым днём, трещало по швам, оставляя всё больше мест для диких виражей. Ян настоял, так что я выложила всё. Почти. Что дело с королевской казной в целом выгорит, правда, легат не доживёт до завершения. Что мы готовимся к осаде. Что Бергов сочтёт наше общество недостаточно подходящим и улизнёт, не попрощавшись. Тему гибели Лешека обходила как могла, снова и снова заверяя, что всё под контролем, – но так и не призналась, что мой план допускает некоторые… потери. – То есть ты говоришь: вещи поплыли, но в целом – держатся. – Да. – А Комар? – Да я ведь уже пообещала, что сделаю всё возможное, и если ТОТ МОМЕНТ вообще настанет, попрошу твоей помощи. Ну что ты ещё от меня хочешь? – Ты не рычи тут зазря. Я хочу быть уверен, что не потеряешь головы, не застынешь чучелом посреди боя, не начнешь паниковать. – Не начну. Только не тогда. Ян, я... люблю его. Правда. Если облажаюсь – он умрёт, и это единственное, чего я на самом деле боюсь. – Сакра… – удручённо протянул он, скривившись, будто проглотил что-то горькое, и с силой сжал затылок. – Всегда знал, что его потаскуший отросток до добра не доведёт. И вот! Коль Комар завтра свой хер сунет куда не надо, то он покойник, получается. В прямом, сука, смысле. Жижка замолчал и некоторое время просто препарировал глазами, а у меня внутри всё сжалось. – Я видел, что ты к нему привязалась, просто не ожидал, что настолько. Это ж, блядь, Комар – он нынче нормальный, а минуту погодя вожжа под хвост попадёт и… Хех… Теперь вот думаю, достаточно ли ты мелочная, чтобы дать этому блядуну помереть, если вдруг что… – мужчина напряг желваки. – Надеюсь, я в тебе не ошибаюсь. Курва, как же с вами сегодня со всеми сложно! Глаза б мои вас не видели. – Это, кстати, можно устроить. Атаман, мне в город нужно смотаться на день-другой за припасами. Отпустишь? – Это для погребка, что ты выпрашивала? Катерина тоже целую телегу снеди от Яноша приволокла. – Да. У меня в городе есть ещё провиант, медицинские заготовки, чуток амуниции и всякого полезного инвентаря, вроде фильтров для дождевой воды. Раз уж осады не избежать, так хоть попробуем выжить в процессе. Жижка потёр переносицу, как будто у него начиналась головная боль. – Родственничков своих буйных прихвати, пусть подсобят. – Зачем? Сама справлюсь. – Затем, что если я их тут оставлю, они до утра Бергову шею свернут. Пусть оба мозги проветрят подальше от моего пленника. Сосредоточенный взгляд Жижки надолго ушёл за стену, туда, где за редкими верхушками деревьев терялась дорога на Куттенберг. – Мне нужно хорошенько подумать над планом. Попробуем не убить легата для начала. Как вернётесь – обсудим детали, – оттолкнулся от камня и пошёл к лестнице, бросив через плечо: – А пока давайте-ка сгиньте с глаз, дайте от вас отдохнуть. Сэм и Индро обнаружились в обеденной с крайне угрюмыми выражениями лиц. Идея деловой ссылки в город за припасами не вызвала у них особой радости, а вот предложение выездной сессии оздоровления и возлияний «В хлам и в пар» с обещанием бесплатных бань и приличной корчмы нашло отклик в сердечках и было избрано «Планом номер один» единогласно. – Значит, решено, братцы! Дайте мне десять минут – найти укромное местечко и сменить повязку – и по коням. – Там по лестнице вверх комната с венком, в ней никого не должно быть. Мне тоже нужна минутка, пану Яну доложиться, что уезжаю. – А мне никуда не надо, полностью свободен. И, видимо, поэтому я и снаряжаю лошадей? – с обречённой улыбкой заявил Шмуэль. – Ох, дьявол! Я же Плотву так и бросила! Она ж там уже вечность под сбруей преет, бедняга. Надо… – Бессердечная живодёрка, – в один голос с притворным недовольством протянули парни, качая головами под синхронный цокот языков. – К счастью, Комар это заметил. Так что стоит твоя кобыла в деннике вполне довольная жизнью, – Сэм ухмыльнулся и продолжил. – Разве что немного подшофе – он, пока сбрую снимал, душу ей изливал и пил без просыпу, ну и Плотве, похоже, тоже перепало. И как на него такого злиться? Да, ведёт себя иной раз, как болван на выпасе. Да, плевать хотел на мои чувства и на всё наше волнение. Боже, каким же ослом бывает, как больно умеет ранить словами… А я всё равно не могу уехать вот так, не помирившись. Надо будет отыскать его. Что за болезнь-то такая: сколько бы ни твердил, что не любит, сколько бы ни отталкивал, а я всё равно как намертво приклеенная – без раздумий за него сложу голову. Бля, чувствую себя немного жалкой. Пока шла по ступеням и коридорам, успела трижды переложить слова в уме, пытаясь выбрать правильные. Дверь под поблёкшим венком из сухоцветов тихо скрипнула, я шагнула внутрь, лишь чтобы вздрогнуть и тут же замереть на пороге. Миска в руках покачнулась, расплёскивая воду. Все с горем пополам выстроенные фразы разом посыпались, как старая штукатурка. Что он тут делает в одиночестве? Сидит, ссутулившись, на кровати. Засохшая кровь стянула висок и шею, забилась в волосы у раны – рассечение ведь так и не обработал. Смотрим друг на друга и молчим, как два истукана. Между нами всего полтора шага и целая пропасть невысказанного. Может, не хочет меня видеть и сейчас скажет «закрой дверь с той стороны». Ладно. Промою рану, скажу, что хотела, и уйду, если прогонит. Переступила порог и закрыла дверь за спиной. Подтащив старый табурет к кровати, я поставила на него миску, намочила бинты и уже занесла руку с влажной тканью, но застыла в нерешительности. – Можно? Лешек едва заметно кивнул. Я осторожно отвела слипшиеся волосы и принялась размачивать бурую корку, придирчиво разглядывая повреждение. Рассечение неглубокое, но грязное – внутри каменная крошка и чёрт знает что ещё. Придётся повозиться. – Не тошнит? Голова не кружится? Белокурая макушка покачнулась под ладонями. Промокнув ткань остатками спирта, я встала вплотную, между разведённых ног, и пальцы Лешека тут же улеглись позади моих коленок. Едва влажный лён коснулся саднящей кожи, он зашипел сквозь зубы, сильнее сжал икры и притянул к себе. – Тише, тише… – я тут же принялась дуть на ранку и махать ладонью, пытаясь хоть немного остудить боль. – Рассердилась? – немного погодя, тихо спросил Лешек. – Сильно. Он поднял взгляд и задрал голову чуть выше, пока я аккуратно распределяла мазь из календулы. – Всё ещё любишь меня? – Очень сильно, – тут же выдохнула я и лишь следом удивилась, что такой вопрос вообще возник. Лешек подался вперёд, обхватил за бёдра и уткнулся лбом в живот. – Прости. Знаю, что повёл себя как козлище. Я не специально. В носу защипало, и горло стянуло горячим узлом. Я непослушными пальцами ворошила спутанные пряди, осторожно огибая рану, и с каждым прикосновением напряжение медленно таяло. – И ты меня. Я вовсе не считаю тебя равнодушным ебанатом. Мне не стоило из-за паники оскорблять и посылать тебя. Блондин тяжело выдохнул и стиснул так, что рёбра отозвались тупой жалобой. Покрутил головой из стороны в сторону. – Нет, ты лучше ори, – произнёс он наконец, не поднимая лица, и голос у него был такой непривычно севший и серьёзный, что дыхание перехватило. – В следующий раз матерись, ругайся, по морде мне съезди, в конце концов. Только не сбегай опять. Мне это нихуя не нравится. Я что, гоняться за тобой буду? – Значит, договорились, – уголки моих губ против воли поползли вверх, я чуть отстранилась, протягивая меж нами руку с оттопыренным мизинцем. – Мир? Комар уставился на мой палец с такой миной, будто ему жабу предложили лизнуть, но всё-таки зацепил своим и коротко качнул, а потом дёрнул на себя и, не дав даже охнуть, усадил на колено. Руки сплелись за спиной, и я обняла в ответ – крепко, как хотелось с той минуты, когда увидела его в пыли малешовского двора. Горячее дыхание пощекотало шею, и внутри постепенно начало отпускать, нас обоих. Стук в дверь раздался одновременно со скрипом петель. – Сис, может тебе с перевязкой помо… ой. Я дёрнулась было обернуться, но Лешек не позволил – хватка даже не дрогнула – поднял голову, и через моё плечо посмотрел на дверной проём. Тишина длилась лишь удар сердца. – Я сам, – кинул негромко и снова уткнулся мне в шею, обволакивая собой. – Буду внизу, – донеслось сзади, и дверь щёлкнула. Лешек чуть откинулся, подцепил двумя пальцами маску у переносицы и медленно стянул вниз, повертел моё лицо за подбородок влево, вправо, с выражением покупателя, которому на ярмарке битый горшок подсунули. – И не придумаешь даже, куда чмокнуть, – проворчал он, – опять вся моська в синяках. Видимо, уцелевшие местечки всё же нашлись – губы бережно тронули шею, челюсть, обошли припухшую царапину на щеке и замерли у самого уголка разбитого рта, едва касаясь, пробуя, не больно ли. Я зажмурилась. Больно. Но пусть не останавливается. Вблизи от него пахло так, что в голове всё перемешалось – пот, лошади, дешёвый шнапс, грязь, и поверх всего этого безобразия – календула с моих же рук. Ни один из этих запахов по отдельности не назовёшь приятным, но вместе, в горячем облаке дыхания, от них почему-то заныло под рёбрами и рот наполнился слюной. Прислонившись лбом, Лешек тихонько потёрся кончиком носа о мой, и я услышала, как пуговицы пурпуэна сдаются под его пальцами одна за другой. – Боюсь, у нас не так много времени, милый. – Знаю, – шепнул он, не отрываясь от своего занятия, и вскоре куртка упала с плеч на пол бесшумной кучей. – Куда-то собрались? – В город, – поцеловала колючую скулу, – дела сделать, – спустилась ниже, где под ухом слышно пульс, – и развеяться. Хочешь с нами? Вместо ответа он потянул в стороны разорванный ворот рубахи, спуская ткань до пояса, и уставился на мокрое пятно, расплывающееся по плечу. – Хочу. У тебя есть ещё чистые бинты? Рана снова закровила, и от моей наспех затянутой зубами повязки осталось одно недоразумение. Лешек цокнул языком, принялся разматывать мокрый лён, сердито бурча себе под нос что-то про наплевательское отношение, но я не слушала слов, только голос, низкий и ворчливый, обволакивающий, как пуховое одеяло. Время от времени он перехватывал меня за талию и поправлял у себя на колене поудобнее, и от каждого такого движения меня плавило и всё глубже затягивало в пьянящее чувство полной защищённости. Я сидела, улыбалась как дура и тонула в его тёплых руках, в нескончаемом гундеже, в том, что нам снова хорошо рядом, и прямо сейчас этого хватает. По дороге в Куттенберг общее настроение выправлялось с каждой верстой – Сэм костерил панов, Лешек травил байки, Матей, подобранный крюком через Чёртово место, сиял до соплей от счастья. Они с Индро мужественно пожали друг другу руки при встрече, обменявшись такими церемонными кивками, что я еле сдержала смешок. Сдружатся, к гадалке не ходи – эти двое до смешного похожи. Индро разгонялся дольше всех, то и дело бросая на Комара косые взгляды, но где-то к середине пути втянулся в общую болтовню, и я с удивлением отметила, что начал разбирать лешекову скороговорку без посторонней помощи. В город въехали, когда солнце уже клонилось к крышам, и первым делом завернули в кузню.  Магдалена, завидев моего блондина, привычно расправила пёрышки и заворковала, но когда мы представили ей мальчишку и объявили, что он будет жить тут, старушка тронулась от счастья. С блестящими глазами принялась жамкать того за щёки и плечи, оттирать грязь с лица подолом, предварительно промочив уголок слюной, тут же оценила ветошь, в которую он был одет, поохала, затараторила, что надо бы к портному заглянуть да у соседки поспрашивать шмотки, из которых её сыновья повырастали. Матей, сбитый с толку напором незнакомой женщины, отступил ко мне и отчаянно вцепился в рукав. Я только и могла, что гладить малого по голове, убеждая, что старушка не сумасшедшая, а просто очень добрая и энергичная. Поляк с безопасного расстояния злорадно скалился – ровно до того момента, пока не оказался снова замечен. Объятия, причитания про разбитую голову, бледность и мнимую худобу – полный набор! Тут уже настала очередь Матея ухмыляться, а Индро предусмотрительно скрылся за дверью кузницы. Только Шмуэль напряжённо стоял на расстоянии двух шагов, с ужасом ожидая очереди, готовый драться за свою свободу, если придётся. Спас положение Станда: заметил вслух, что пацан наверняка голодный, а в печи уже ватрушки подрумянились. Малыш отмер, заинтересованно принюхался к сладкому запаху, что уже витал в воздухе, и под одобрительные кивки всё-таки позволил увести себя на кухню. Довольные, что этот сногсшибательный ураган заботы прошёл мимо, мы с парнями выдохнули, обсудили планы и договорились встретиться вечером в «Императоре Карле». Индро потащил Сэма в бани к Бете, а я засобиралась к лекарю. Затисканный Магдаленой Лешек увязался следом с таким облегчением, словно его только что выкупили из плена. – Вечерочек, док! Как жизнь? Альбикус недовольно оторвался от чтения и закатил глаза к потолку, что-то бормоча под нос, прежде чем вернулся ко мне взглядом поверх своих очков-половинок. – Чем обязан на этот раз? – Да, ерунда. Вы не могли бы меня подлатать маленько? Споткнулась, упала, всё как обычно. Старик вздохнул так, будто я являлась к нему с ранениями каждый вторник, что, в общем-то, было недалеко от правды. Размотал розовую повязку на моём плече и склонился над раной, щуря глаза. – Споткнулась, значит, – пробормотал он, ковыряя пинцетом в порезе. – Обо что, позволь спросить? Об алебарду? – О камешек. Очень острый камешек. Из раны один за другим полетели кусочки ткани, крошки грязи и ещё какая-то дрянь, которую мы с Лешеком благополучно проморгали. Альбикус каждый извлечённый трофей разглядывал и с презрительным звяком бросал в миску. Моими полевыми навыками он явно недоволен. Лешек тем временем успел обойти всю комнату, сунуть нос в каждую склянку, потрогать корешки на полках и наконец по-хозяйски устроиться на стуле у стены, вытянув ноги и скрестив руки на груди. С прищуром принялся следить за каждым движением пинцета. – Его работа? – Альбикус кивнул в сторону блондина, не отрываясь от дела. – Ага. – Хм. Ну, выглядела повязка лучше, чем ты обычно приносишь. Я приложилась к бурдюку с «анестезией» – крепкой сливовицей, которую док держал для особо нежных пациентов. Или, точнее, для особо крикливых. Потому что когда игла вошла в кожу, я забыла все известные мне языки, кроме универсального. – …да ёб жеж вашу… ПикачууУУУма на вас всех… Уф! ПсайдаАААакого хрена так больно-то… Хнык… Фух, фух... БульбаАААлядский хер!.. Где-то между вторым и пятым стежком меня начало потряхивать уже не столько от страха, сколько от боли. В висках гулко застучало, к горлу подкатила мутная волна, мир перед глазами закачался и медленно поплыл в стороны. – Держишься? – Альбикус покосился на меня из-под бровей. – Или опять собираешься тошнить мне на ботинки? – Док, ну не при всех же, – прохрипела я, судорожно сглатывая и облизывая пересохшие губы. – Ты от меня последнего ухажёра сейчас отпугнёшь. Половицы за спиной тихо скрипнули, и через мгновение знакомая ладонь прошлась вдоль здорового плеча вниз, вверх, сжалась, когда меня пробрала новая волна дрожи, и осталась лежать у шеи приятной тяжестью. – Скорее уж единственного, – хмыкнул старик. – Тогда тем более давай прервёмся на несколько минут. Мне потом ещё отпаивать тебя придётся. Игла исчезла из поля зрения, Альбикус отошёл к столу, и я наконец смогла откинуть голову назад. Закрыла глаза, сделала осторожный вдох и нащупала рукой бурдюк со сливовицей. Вкусная эта штука. Такой обезбол мне по душе. Работал бы ещё побыстрее, цены б не было. Пока алкоголь медленно растекался по желудку, до меня сквозь багровую пелену боли долетало негромкое бормотание. Альбикус о чём-то разговаривал с Лешеком, к моему удивлению, по-польски. Комар засыпал лекаря вопросами, на которые тот терпеливо и чётко отвечал. – … грязь надо убрать всю, особенно из глубины… – ... а если останется? – ... будет воспаление, потом придётся… Я перестала вслушиваться. Голова снова поплыла, зато боль понемногу начала отступать. Где-то рядом зашелестели страницы. – Смотри, вот здесь изображено… – Доктор, тут написано, что сначала надо… Кажется, эти двое спелись, пока я тут подыхаю. Прекрасно. Замечательно. Ещё глоточек. Ну, может, два. Когда я снова открыла глаза, разговор в комнате уже заметно оживился. Лешек сидел за столом перед каким-то надутым бурдюком, а раскрытая книга лежала рядом. Он согнулся над ней так напряжённо, будто от правильности очередного узла зависела судьба королевства. Альбикус стоял за его плечом и то и дело тыкал пальцем в страницу. – … нет, эта игла слишком мелкая, для кожи лучше такая… – Так? Понял... А узел? – … не тяни… слабее… сильнее… правильно… Мой поляк непрестанно задавал вопросы, повторяя за лекарем движения, ошибался, переделывал и пробовал снова, пока суровый учитель не кивал одобрительно. Я смотрела на них, заторможенно моргая, и с каждым новым вопросом Комара у меня внутри становилось всё тревожнее. Альбикус хитро улыбнулся и отправил парня мыть руки, а моё паучье чутьё взвыло – волосы на теле встали дыбом, и по позвонкам рассыпалась ледяная крошка. Лешек вернулся вскоре, вытерся о чистое полотно и плюхнулся на стул передо мной, разместив справочник на коленях. Врачеватель полил ему ладони каким-то вонючим вином, а потом вложил в пальцы загнутую иглу. Голова моментально протрезвела и пулемётной очередью начала перечислять всё, что сейчас может пойти не так, и насколько болезненно я могу от этого скончаться. На удивление богатый выбор опций, а рот нервно выдал лишь: – Не вздумай лизать кончик нитки, прежде чем совать в ушко. – Я никогда так не делаю, – уставившись в картинки, буркнул блондин. – Ты умеешь шить? Не знала. Он пожал плечами с таким видом, будто вопрос был совершенно бессмысленным. – Разумеется, почему бы и нет, – вылетело из меня с истерическим смешком, – просто супермен со стальными мышцами и ворохом суперспособностей. Может, у тебя и лазеры в глазах есть? – Не слушай её причитания, сосредоточься, – Альбикус тем временем придвинулся ближе. – Левой рукой своди края. Так. Теперь чуть отступи... вот здесь. Делай прокол. Набрала полную грудь воздуха и зажмурилась. Укол оказался резким, но не хуже тех, что уже успел сделать Альбикус. Я осторожно приоткрыла один глаз, потом второй. Лешек смотрел на рану с такой сосредоточенностью, какой я у него, кажется, вообще никогда не видела. Никакой ухмылки, никакого привычного прищура, ни единого лишнего движения. – Теперь стягивай края. Чуть плотнее... не так сильно. Вот. Теперь иглу под нить. Старик бубнил над его плечом, а Комар послушно повторял каждое движение. Закончив узел, он замер, сверился с книгой, и, только отрезав нить, поднял на меня глаза: – Ты как, нормально? Он с такой мучительной осторожностью латает меня, стараясь не причинить лишней боли, что в моём пьяненьком сердце совсем некстати перемешались любовь, благодарность и чумное желание затискать этого здоровяка до смерти. – Лучше не бывает. Блондин неровно усмехнулся. Второй стежок дался быстрее. На этот раз он почти не спрашивал, только время от времени бросал взгляд на рисунок, проверяя, не перепутал ли порядок движений. Альбикус поправлял короткими замечаниями, а Комар слушал так внимательно, словно завтра утром сдавать по этому предмету экзамен. Когда последний, третий, шов лёг, пытка наконец закончилась, и я перестала видеть звёзды. Док протянул Лешеку чистый лён и под чутким присмотром позволил наложить новую повязку. Сначала вышло чуть свободно, потом слишком туго, но в конце концов ткань охватила раненое плечо ровно так, как надо – плотно, унимая саднящую боль. Старик одобрительно хмыкнул и похлопал парня по спине. – Руки откуда надо, не то что у некоторых. Хорошо. Жаль только, что в основном ты ими людей калечишь. – Мне нравится, – пожал плечами Комар, выскабливая ногти и отмывая ладони в миске. – Да и в бою тоже точность нужна. – Док, а раз уж мой спутник такой талантище, – я осторожно пошевелила конечностью, проверяя повязку, – может, он и тампонаду освоит? Я, конечно, тренировалась, но вы всяко получше объясните, как правильно рану затыкать. Альбикус мазнул по мне внимательным взглядом, перевёл его на Лешека, потом снова на меня. Видно, заключив, что такой горемыке иметь способного человека под рукой просто жизненно необходимо и просьба имеет смысл, он велел блондину присесть, а сам полез в шкаф за льняной паклей и тренировочным мешком. Через пару часов мы вышли от королевского лекаря с запасом лечебных приблуд, спирта и с заметно полегчавшими кошелями. Лешек нёс под курткой тонкую рукопись, которую старик после торга всё-таки уступил ему, – какой-то старый трактат о ранах, перевязках и прочей эскулапской премудрости. Комар всю дорогу до корчмы время от времени проверял ладонью, на месте ли книга. Я заметила это раза три. На четвёртый решила, что либо я окончательно спятила, либо этот человек реально собирается прочитать её от корки до корки.