Глава 4.2. Саске

Тренировочная площадка Орочимару находится в самой глубокой части подземного комплекса. Сюда не доходит ни свет, ни звук. Только влажный холод, исходящий от стен, по которым течет вода, и запах земли, которую никогда не касалось солнце. Саске стоит в центре площадки. Его ноги дрожат. Не от страха — от усталости. Он здесь уже четыре часа. Четыре часа Орочимару гоняет его по основам, которые Саске считал пройденными еще в академии. — Опять, — говорит Орочимару. Его голос разносится по подземелью, многократно отражаясь от стен, превращаясь в шипение, которое въедается в уши. Он сидит на выступе скалы, поджав под себя ноги, и смотрит на Саске сверху вниз. Смотрит так, как смотрят на лабораторную мышь, которая никак не может пройти лабиринт. — Я уже сделал это десять раз, — Саске сжимает кулаки. Его дыхание сбито, пот заливает глаза, мышцы горят. — Это бессмысленно. — Бессмысленно? — Орочимару наклоняет голову. Его длинные волосы скользят по плечам, и в этом движении — что-то змеиное, что-то, от чего у Саске мурашки бегут по спине. — Ты считаешь, что отрабатывать уклонение от атаки, которую ты не видишь — бессмысленно? — Я её вижу! — Ты видишь её после того, как она прошла, — голос Орочимару становится тише, острее. — Твои глаза работают быстрее, чем тело. Ты видишь удар, но не успеваешь уйти. Ты видишь траекторию, но не можешь её просчитать. Твой Шаринган — это твоя опора. И твоя слабость. Он встает. Медленно, плавно, так, что каждое движение кажется текучим, как вода. — Без него ты никто. Слова падают в тишину, как камни. Саске чувствует, как кровь приливает к лицу. Как внутри закипает то самое, знакомое, что всегда помогало ему — гнев. Гнев на Итачи, который всегда был лучше. Гнев на отца, который не замечал. Гнев на весь мир, который смотрел на него и видел только «младшего Учиха». — Я Учиха, — говорит он сквозь зубы. — Шаринган — это моё наследие. — Наследие, — повторяет Орочимару. В его голосе появляется что-то, похожее на усмешку. — Ты думаешь, Учиха стали великими из-за глаз? Ты думаешь, Мадара стал Мадарой, потому что у него был Шаринган? Он делает шаг вперед. Один шаг — и Саске чувствует, как воздух становится плотным, как давление опускается на плечи, как чакра Орочимару, огромная, древняя, давит на него, как пресс. — Учиха стали великими, потому что они умели думать. Потому что они умели ждать. Потому что они могли проиграть сто раз, но на сто первый — победить. А ты... Он снова делает шаг. Саске хочет отступить, но ноги не слушаются. — Ты хочешь всего и сразу. Ты бросаешься в атаку, как бык на красное. Ты тратишь чакру на техники, которые можно заменить одним движением. Ты сжигаешь ресурсы там, где нужно копить. Ты... — он замолкает, и в этой паузе — больше, чем в любых словах. — Ты не умеешь проигрывать. — Я не проигрываю! — Саске делает шаг вперед. Его Шаринган вращается, томоэ сливаются в черный круг. — Я никогда не проигрываю! Орочимару смотрит на него. Долго. Так долго, что Саске начинает казаться, что он больше не дышит. — Никогда не проигрывал, — медленно повторяет Орочимару. — Ты сдал экзамен на чунина? Саске молчит. — Ты победил Наруто? Хотя бы раз? Молчание. — Ты стал лучшим в своей академии? Ты — Учиха, гений, наследник клана — ты стал лучшим? — Я был вторым, — выдавливает Саске. Голос его звучит глухо, будто слова приходится вытаскивать из горла. — Вторым, — Орочимару кивает. — После Наруто Узумаки. После мальчишки, у которого нет клана, нет наследства, нет ничего, кроме упрямства и девятихвостого внутри. Ты проиграл ему. Ты проигрывал ему снова и снова. И каждый раз ты вставал и шел на пролом, потому что не умеешь думать иначе. Он подходит вплотную. Саске чувствует его запах — формальдегид, старые книги, что-то еще, что нельзя описать словами. Запах смерти. Запах того, что живет слишком долго. — Ты не умеешь проигрывать, — шепчет Орочимару. — Поэтому ты проиграешь снова. И снова. И снова. Пока не поймешь, что поражение — это не конец. Это начало. Он отступает. Давление исчезает. Саске делает вдох — первый глубокий вдох за последние минуты. — Сначала, — говорит Орочимару, возвращаясь на свой выступ, — ты научишься уклоняться. Не видеть атаку — чувствовать её. Не реагировать — предвидеть. Потом — ты научишься бить. Не тратить силу — направлять её. Потом — ты научишься ждать. Это самое сложное. — Я умею ждать, — Саске сжимает зубы. — Ты умеешь злиться. Это не одно и то же. Орочимару делает жест рукой — и из темноты вылетают сюрикены. Три. Не больше. Саске уклоняется от двух, третий задевает плечо, оставляя кровавую полосу. — Опять, — говорит Орочимару. — Я... — Опять! Сюрикены летят снова. Пять. Саске уходит от трех, два впиваются в ногу и бок. Кровь течет по руке, по бедру, капает на каменный пол. — Ты думаешь, — голос Орочимару становится громче, в нем появляется то, чего Саске не слышал раньше — раздражение. Настоящее, живое, не наигранное, — ты думаешь, что тебя будут ждать? Что враг даст тебе время собраться? Что он будет бить по расписанию, как на экзамене в академии? Он спрыгивает с выступа. Приземляется бесшумно, как кошка. Подходит к Саске, наклоняется, смотрит в глаза. В его вертикальных зрачках — холодное, бешеное пламя. — Мой Саске, — шипит он, и это шипение обжигает лицо, — мой Саске знал, что такое настоящая боль. Он знал, что такое потерять всё в одну ночь. Он знал, что такое стоять над телами своих родителей и понимать, что он не смог ничего сделать. Твой отец жив. Твоя мать жива. Твой брат — предатель, но он жив. Ты не знаешь, что такое проигрывать по-настоящему. Ты играешь в войнушку, мальчик. Саске бьет. Это рефлекс. Не техника, не стратегия, не удар, который можно было бы назвать продуманным. Просто кулак, летящий в лицо, просто гнев, который переполнил чашу. Орочимару даже не уклоняется. Он просто... исчезает. Кулак проходит сквозь пустоту, и Саске, потеряв равновесие, падает на колени. — Видишь? — голос звучит за спиной. — Ты не думаешь. Ты реагируешь. Как зверь. Как ребенок, который не получил игрушку. Саске разворачивается. Орочимару стоит в трех метрах, сложив руки на груди. Его лицо непроницаемо, но в глазах — что-то, что Саске не может прочитать. — Встань, — говорит Орочимару. Саске встает. Ноги дрожат. Руки дрожат. Он сжимает кулаки, и ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы ран. — Ты зол на меня, — продолжает Орочимару. — Ты зол, потому что я говорю тебе правду. Потому что я не делаю скидку на твою фамилию. Потому что я вижу тебя насквозь — обиженного, эгоистичного, избалованного мальчика, который привык, что всё достается ему просто так. — Это не так! — Саске кричит. Голос срывается, превращаясь в хрип. — Я тренировался! Я был лучшим в своей группе! Я... — Ты был лучшим среди тех, кому не приходилось выживать, — перебивает Орочимару. — Ты был лучшим в теплице. А теперь ты вышел в дикий лес. И ты понятия не имеешь, как здесь выживают. Он делает шаг. Саске невольно отступает. — Мой Саске пришел ко мне, когда ему было двенадцать, — голос Орочимару становится тише, и в этой тишине — что-то, чего Саске не может вынести. — Он был слабее тебя. Его техника была хуже. Его чакры было меньше. Но у него было то, чего нет у тебя. Он останавливается. Смотрит на Саске. Долго. Так долго, что мальчику кажется, что его скальпируют, не прикасаясь. — Он умел ждать. Он умел терпеть. Он умел проигрывать сто раз и на сто первый — встать. А ты... — Орочимару качает головой. — Ты встаешь только тогда, когда уверен, что победишь. Он поворачивается. Идет к выходу. — Подожди, — Саске делает шаг за ним. — Ты сказал, что будешь учить меня. — Я учу. — Ты унижаешь меня! Орочимару останавливается. Не оборачивается. — Унижаю, — соглашается он. — Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что твоя гордость — это твой враг. Ты считаешь себя гением, но гений — это не подарок. Это ответственность. Ты думаешь, что тебе всё должны, но никто тебе ничего не должен. Ни твой отец, ни твой брат, ни этот мир. Он оборачивается. В его глазах — то, что Саске не видел ни разу в жизни. Не гнев. Не презрение. Разочарование. — Ты мог бы быть великим, — говорит Орочимару. — У тебя есть всё: кровь, глаза, наследие. Но ты тратишь это на обиды. Ты застрял в детстве, Саске-кун. Ты хочешь, чтобы тебя заметили, но не хочешь становиться тем, кого можно заметить. Он уходит. Шаги его гулко отдаются в коридоре, и каждый шаг — как удар по чему-то, что Саске не знал в себе. --- Саске сидит на полу тренировочной площадки. Один. Кровь на плече засохла, стягивая кожу. На ноге и боку — тоже. Он не обрабатывал раны. Не хотел. Пусть. Это единственное, что напоминает ему, что он всё еще жив. Он думает о том, что сказал Орочимару. «Ты не знаешь, что такое проигрывать по-настоящему». Это неправда. Он знает. Он проиграл Итачи. Он проиграл отцу. Он проиграл Наруто, этому дураку, у которого нет ничего, но который всегда оказывается рядом, всегда поднимается, всегда... «Он умел ждать. Он умел терпеть». Саске сжимает кулаки. Встает. Раны открываются, и кровь начинает течь снова, но он не замечает. Он выходит из тренировочной. Идет по коридору. Мимо лабораторий, мимо комнат, мимо двери, за которой Орочимару — он знает, что это его комната, потому что оттуда идет свет. Он стучит. Не ждет ответа. Открывает. Орочимару сидит за столом. Перед ним — карта. Та самая, на которой отмечен квартал Учиха. Дом номер семнадцать. — Я хочу, чтобы ты научил меня ждать, — говорит Саске. Орочимару поднимает голову. Смотрит на него. На кровь, которая течет по руке. На глаза, в которых нет томоэ — Шаринган не активирован. На лицо, на котором нет того выражения, которое было раньше. — Сядь, — говорит Орочимару. Голос его спокоен. В нем нет насмешки. Саске садится. На пол. Потому что стульев в комнате нет, только кресло Орочимару. — Ты хочешь научиться ждать, — повторяет Орочимару. — Ты знаешь, что это значит? — Значит, терпеть. — Нет. — Орочимару качает головой. — Терпеть — это когда больно, а ты молчишь. Ждать — это когда есть цель, а ты не бросаешься к ней сломя голову. Ждать — это когда ты знаешь, что придется заплатить, и платишь, не торгуясь. Он встает. Подходит к окну. За ним — лес. Чужой, темный, шумящий. — Мой Саске ждал три года, — говорит он. — Три года он терпел меня. Мои эксперименты. Мое безумие. Мою одержимость его телом. Он знал, что я хочу его убить. И он ждал. Ждал момента, когда сможет ударить. И он ударил. Не потому, что был сильнее. Потому что был терпеливее. Он оборачивается. Смотрит на Саске. — Ты готов ждать три года? — Я готов ждать, сколько нужно, — Саске смотрит ему в глаза. Не отводит взгляда. Орочимару усмехается. В первый раз — не зло, не насмешливо. Просто усмехается, как человек, который увидел что-то, чего не ожидал. — Посмотрим, — говорит он. — А пока — иди обработай раны. В аптечке в конце коридора. Зеленый крест. Не перепутай с красным — там образцы, которые тебе не нужны. Саске встает. Идет к двери. — Саске. Он оборачивается. — Сегодня ты сделал первый шаг, — говорит Орочимару. — Ты признал, что проиграл. Это сложнее, чем выиграть. Запомни это. Саске кивает. Выходит. В коридоре он находит аптечку. Обрабатывает раны. Руки не дрожат. Или дрожат, но он не обращает внимания. Он думает об отце. О том, что Орочимару сказал: «Он присматривает за моей дочерью». О том, что отец каждый день смотрит на южные ворота. Он думает о том, что, возможно, Орочимару прав. Что, возможно, он не знает, что такое проигрывать. Но он узнает. Он научится. И тогда — тогда он вернется. Не побежденным. Не победителем. Тем, кто умеет ждать.