Глава 4.1. Саске

Логово Орочимару пахнет формальдегидом и старыми книгами. Этот запах въелся в стены еще до того, как он открыл здесь глаза в первый раз — в первый раз для этого тела, для этой реальности, для этого мира, который оказался чужим даже тогда, когда должен был быть своим. Формальдегид, плесень, сухая кровь и что-то сладковато-гнилостное, исходящее от банок с образцами, которые его предшественник собирал десятилетиями. Орочимару сидит в кресле, помнящем его спину лучше, чем он сам. Перед ним — Саске. Мальчик стоит у входа в лабораторию, и его поза говорит о многом: ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, подбородок вздернут. Поза человека, который ждет, что ему начнут предлагать. Который уверен, что его появление — подарок, а не проблема. Две недели. Четырнадцать дней с тех пор, как этот мальчишка впервые возник на пороге его убежища — промокший, злой, с глазами, полными исступленной решимости, которую Орочимару безошибочно узнал. Только видел он ее раньше в другом Саске. Не в этом. — Я же сказал, — голос Саске звенит от едва сдерживаемого раздражения, — я пришел учиться. Ты обещал мне силу. — Я ничего тебе не обещал, — отвечает Орочимару. Голос его мягок, почти ласков, но пальцы, лежащие на подлокотниках кресла, не движутся. Ни один мускул. Ни одно лишнее движение. Он изучает мальчика так, как изучал тысячи образцов до него — с холодным, отстраненным интересом биолога, который еще не решил, оставить ли экземпляр для наблюдения или пустить на препараты. Саске дергает плечом. Этот жест нетерпения Орочимару ненавидит в учениках. Нетерпеливый ученик — мертвый ученик. Правило, выученное еще в Конохе, не меняется от реальности к реальности. — Ты Орочимару, — говорит Саске, будто это объясняет всё. — Ты всегда хочешь получить сильное тело. Я сильный. Мое тело — это то, что тебе нужно. Орочимару смотрит на него. Долго. Так долго, что Саске начинает ерзать. — Твое тело, — медленно повторяет Орочимару, и в его голосе появляется нечто, похожее на интерес, если не вслушиваться в интонации, — твое тело — это контрафакт. — Что? — Подделка, — поясняет Орочимару. Он встает — медленно, плавно, так, что каждое движение кажется частью одного длинного, непрерывного жеста. — Ты не мой Саске. Ты — копия. И не самая удачная. Саске бледнеет. Орочимару видит, как кровь отливает от его лица, как сужаются зрачки, как сжимаются кулаки — реакция оскорбленной гордости, а не страха. Это тоже не его Саске. Его Саске умел бояться. Его Саске знал, что страх — это инструмент, а не слабость. — Я... — начинает Саске. — Ты явился сюда, — перебивает Орочимару, делая шаг вперед, — потому что тебе показалось, что здесь тебя ждут. Потому что твой отец не уделял тебе внимания. Потому что твой брат был слишком хорош во всем. Потому что тебе сказали, что ты гений, а оказалось, что гениев вокруг полно и ты всего лишь один из многих. Каждое слово — как скальпель. Орочимару видит, как они входят, как режут, как мальчик пытается не показать, что ему больно. — Ты пришел не за силой, — продолжает он, останавливаясь в двух шагах от Саске. — Ты пришел за подтверждением. Ты хотел услышать, что ты особенный. Что ты нужен. Что хоть кто-то выбрал тебя. — Заткнись! — Саске делает шаг вперед. Его Шаринган активирован — три томоэ вращаются в глазах, и Орочимару чувствует, как мальчик пытается поймать его в гендзюцу. Это почти смешно. Орочимару не сопротивляется. Позволяет иллюзии накрыть себя, чтобы посмотреть, что там, внутри этого мальчика. Темнота. Много темноты. Обида, перемешанная с гневом. Страх быть никем. Страх, что Итачи всегда будет впереди. Страх, что отец никогда не посмотрит на него так, как смотрит на старшего сына. И ни капли того, что заставило его Саске прийти. Ни отчаяния. Ни понимания, что он продает душу и что цена будет высока. Только детская обида, завернутая в амбиции. Орочимару стряхивает гендзюцу, как стряхивают с рукава пыльцу. — Жалко, — говорит он. Саске отшатывается. В его глазах — наконец-то — появляется страх. — Ты слаб, — говорит Орочимару, возвращаясь в кресло. — Не телом. Духом. Ты не готов платить ту цену, которую придется заплатить. Ты хочешь получить силу, не отдавая ничего взамен. Так не бывает. — Я отдам всё! — голос Саске срывается на крик. — Я готов на всё! — Ты готов на всё, кроме одного, — Орочимару смотрит на него из-под полуприкрытых век. — Ты не готов стать никем. Ты не готов отказаться от имени Учиха, от гордости клана, от единственной вещи, которая делает тебя тем, кто ты есть. Ты хочешь силу, но хочешь остаться Саске Учихой. Это не работает. Саске молчит. Орочимару видит, как он переваривает услышанное, как пытается найти лазейку, как его ум — острый, но не гибкий — перебирает варианты. — Я уйду, — говорит Саске наконец. — Найду другого учителя. — Иди, — кивает Орочимару. — Дорога там. Он указывает на дверь. Саске смотрит на него секунду, разворачивается и уходит. Шаги гулко отдаются в коридоре, и Орочимару ждет. Семь минут. Ровно семь минут проходит, прежде чем шаги возвращаются. Саске стоит на пороге. Он не смотрит на Орочимару. Смотрит в пол. — Я не могу уйти, — говорит он. Голос тихий, сдавленный. — Мне некуда идти. Орочимару не отвечает. Он смотрит на мальчика, и в его голове уже выстраивается новая схема. Не та, которую он планировал. Другая. — У меня есть дочь, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует. Саске поднимает голову. В его глазах — удивление. Настоящее, не наигранное. — Что? — У того, кого ты считаешь мной, — Орочимару делает едва заметный жест рукой, — есть дочь. Йен. Она живет в Конохе, в квартале Учиха. Твой отец за ней присматривает. Саске смотрит на него, не понимая. Или не желая понимать. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, Саске-кун, — Орочимару наклоняет голову, и в его голосе появляется та нотка, которая заставляет учеников замирать на месте. — Ты пришел ко мне за силой. Я дам тебе силу. Но не потому, что ты мне нужен. Ты мне не нужен. Я дам тебе силу, потому что мой двойник задолжал твоему отцу. Он встает. Подходит к столу, на котором лежит свиток. Разворачивает его — карта Конохи, старая, с пометками, которые делал не он. Квартал Учиха обведен красным. Дом номер семнадцать отмечен крестом. — Твой отец присматривает за моей дочерью, — говорит Орочимару. — Пока я здесь, в изгнании, пока меня считают предателем и чудовищем, — он делает то, что не сделал никто другой. Он защищает ее. Кормит. Чинит ей крышу. Он поворачивается к Саске. На его лице — выражение, которое мальчик не может прочитать. — Услуга за услугу, — говорит Орочимару. — Твой отец заботится о моей крови. Я позабочусь о его. — Я не... — Ты станешь сильным, Саске-кун, — перебивает Орочимару. — Ты станешь тем, кем должен был стать. Но не для себя. Для него. Для отца, который, как ты думаешь, тебя не замечал. Для брата, которого ты ненавидишь. Для тех, кто остался там, в квартале, где твоя комната пустует уже полгода. Саске молчит. Орочимару видит, как дрожат его руки, как он сжимает кулаки, пытаясь унять эту дрожь, как его Шаринган вращается, и в этом вращении — боль, которую он не может высказать. — Ты не веришь, что они ждут тебя, — продолжает Орочимару. — Ты думаешь, что ты им не нужен. Что Итачи лучше. Что отец никогда не смотрел на тебя так, как на него. Но если это так — почему они до сих пор не вычеркнули твое имя из списков клана? Почему твоя мать каждое утро ставит лишнюю чашку? Почему твой отец каждую ночь обходит квартал и смотрит на южные ворота? — Откуда ты... — голос Саске срывается. — У меня есть глаза, Саске-кун. — Орочимару усмехается. — Даже здесь, в изгнании, я знаю, что происходит в Конохе. И я знаю, что твой отец — единственный, кто не побоялся приблизиться к моей дочери. Единственный, кто увидел в ней не проклятие, а человека. Он подходит к Саске. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз, и в этом взгляде — то, что мальчик не может выдержать, но не может и отвести глаз. — Я сделаю из тебя оружие, — говорит Орочимару. — Но не для того, чтобы ты мстил. Для того, чтобы ты вернулся. Чтобы ты посмотрел в глаза отцу и сказал ему то, что не смог сказать тогда. Чтобы ты защитил тех, кто ждет тебя дома. И чтобы, когда придет время, ты присмотрел за Йен так, как твой отец присматривает за ней сейчас. Он протягивает руку. Саске смотрит на нее. Его Шаринган всё еще вращается, но в нем больше нет агрессии. Только неуверенность. Только страх, который он не может побороть. — Я не вернусь, — шепчет Саске. — Вернешься, — спокойно отвечает Орочимару. — Не сейчас. Не завтра. Но когда станешь тем, кем должен стать, — вернешься. Потому что, Саске-кун, ты не тот, кто уходит навсегда. Ты тот, кто возвращается. Саске смотрит на протянутую руку. Долго. Так долго, что Орочимару почти отнимает ее. Но мальчик делает шаг. Один шаг. И его ладонь ложится в руку Орочимару. — Я научу тебя, — говорит Орочимару, сжимая пальцы. — Но ты заплатишь за это. Не телом — я не нуждаюсь в твоем теле, у меня есть свое. Ты заплатишь тем, что станешь лучше. Тем, что перестанешь быть обиженным мальчиком и станешь мужчиной. Тем, что однажды посмотришь в глаза отцу и скажешь: «Я вернулся». Он отпускает руку. Саске стоит перед ним — бледный, с горящими глазами, и в этих глазах что-то новое. Не обида. Не гнев. Что-то, чего Орочимару не видел в нем раньше. Решимость. — Начинаем завтра, — говорит Орочимару, отворачиваясь. — Иди. Твоя комната в восточном крыле. Не ходи в западное — там образцы, которые не предназначены для чужих глаз. Саске кивает. Разворачивается. В дверях он останавливается. — Орочимару. — Да? — Йен... она... она похожа на тебя? Орочимару замирает. На секунду его лицо становится тем, чем оно было когда-то, — не маской, не оружием, а просто лицом человека, у которого есть прошлое. — Нет, — говорит он тихо. — Она лучше. Саске уходит. Орочимару остается один. Он смотрит на карту Конохи, на квартал Учиха, обведенный красным, на дом номер семнадцать, отмеченный крестом. На подоконнике, в горшке, растет трава, которую он привез из другого мира, — та, что его Йен посадила перед тем, как... Он закрывает глаза. — Услуга за услугу, — шепчет он пустой комнате. — Я воспитаю твоего сына, Фугаку. Сделаю из него человека. А ты присмотри за моей девочкой. Не дай ей сгинуть там, где я не смог ее защитить. За окном шумит лес. Не тот лес — не Сумерки, не Коноха. Чужой лес, с чужими птицами и чужим ветром. Но запах тот же. Сырая земля, корни, листья. Запах дома, в который ему нет возврата. Орочимару гасит свет. Садится в кресло. Ждет завтрашнего дня, когда начнет делать из обиженного мальчика то, что должен был сделать его отец, но не успел. Он не верит в искупление. Он слишком много видел и слишком много сделал, чтобы верить в такие простые вещи. Но, возможно, есть вещи посильнее искупления. Возможно, есть долги, которые стоит отдать.