Глава 11. Шисуи

Шисуи провёл в этой клетке два года и четыре месяца — он знал точно, потому что имел привычку считать дни, оставшиеся до конца его настоящей жизни. Официально всё называлось «переводом на консультативную должность при главе клана». Звучало почётно, почти торжественно, и старейшины, утверждавшие перевод, довольно кивали: молодой Учиха с безупречным послужным списком, шаринган, тактические рекомендации высшего уровня — такой человек должен находиться в штабе, а не пропадать на передовой. На деле же Фугаку выдернул его из штата за шкирку — грубо, решительно, как выдёргивают котёнка из водосточной трубы, не тратя времени на уговоры и объяснения, — и посадил в кабинете напротив собственного, потому что ещё одна выходка, ещё один самовольный запрос в закрытый архив, и Шисуи вылетел бы со службы с таким треском, что даже имя его постарались бы забыть. Слишком много вопросов он задавал, пристально вглядывался в отчёты, в которых цифры не сходились, а имена исчезнувших оперативников заменялись прочерками, и часто оказывался в запретных секторах в неурочное время, а потом стоял перед комиссией и не мог — или не хотел — внятно объяснить, зачем ему понадобилось заглядывать в архив Корня посреди ночи. Теперь Шисуи — советник. Бумажки. Приёмы. Бесконечные совещания со старейшинами, которые годами твердят одно и то же разными словами, переливая из пустого в порожнее: налоги, переселение, напряжение с гражданскими, снова налоги. Из всех боевых тренировок остались только утренние ката с Итачи — час до рассвета, полигон на восточной окраине, роса на траве и отработанные до автоматизма связки ударов, в которых не требовалось ни говорить, ни думать. Но даже эти тренировки сходили на нет. Итачи отдалялся — медленно, неумолимо, как отрезают по волокну от каната над пропастью, и канат истончается, но держит, и невозможно предсказать, в какой момент оборвётся. Сперва он перестал шутить — не резко, а так, что Шисуи и не заметил исчезновения смеха, пока однажды не попытался вспомнить, когда в последний раз видел на лице друга улыбку, и не смог. Потом перестал отвечать на вопросы, не касавшиеся миссий напрямую. Потом и на миссиях заговорил коротко, сухо, будто выдавал информацию по невидимой квоте — ровно столько, сколько необходимо для выполнения задачи, и ни словом больше. Теперь они виделись редко, а говорили и того реже. Шисуи пытался — сперва настойчиво, почти навязчиво, потом осторожно, боясь спугнуть, потом просто обозначал своё присутствие, садился рядом и молчал, надеясь, что Итачи заговорит сам, — но Итачи выстроил вокруг себя стену из вежливого, безупречного безразличия и не оставил в ней ни единой двери. Квартал Учиха, который Шисуи всегда считал домом — не просто местом жительства, а именно домом, где его ждали, где он был нужен, где каждое утро имело смысл, — стал тесным. Миссии, на которых он привык сбрасывать напряжение, куда-то исчезли, растворились в прошлом, как утренний туман. Дни тянулись одинаковые: серые, вязкие, шумные от пустых разговоров. Он чувствовал, как внутри копится нечто тёмное, похожее на ржавчину — не боль, не гнев, а именно ржавчина, разъедающая металл изнутри, превращающая острую сталь в труху. Ему нужно было хоть что-то. Хоть какой-то просвет. Хоть одна живая душа, с которой не надо притворяться. Поэтому он начал заговаривать с Йен. Не по делу. Не из вежливости. Просто она была единственным человеком в квартале, кто смотрел на него не как на советника главы, не как на бывшего оперативника Анбу с заслугами и репутацией, не как на друга Итачи, а как на досадную помеху. В её взгляде не было ни почтительности, ни опаски, ни жалости — только лёгкое, почти ленивое раздражение. И это, как ни странно, подкупало сильнее любых комплиментов. В первый раз он попытался заговорить с ней месяцев десять назад. Столкнулись у колодца: она тащила два ведра, полных до краёв, а он, по дурацкой привычке быть полезным, шагнул вперёд с предложением помочь. Йен остановилась, поставила вёдра на землю и смерила его долгим, оценивающим взглядом, в котором читалась не благодарность, не смущение, а лишь холодное любопытство естествоиспытателя. Потом перевела глаза на вёдра. Потом снова на него. — Зачем? — спросила она так, будто это слово имело множество значений и все они были ей непонятны. — Вам тяжело, — сказал он. — Я могу донести. — Мне не тяжело. — Она чуть приподняла вёдра, взвешивая, и движение это было таким лёгким, словно она держала не воду, а воздух. — И даже если бы было тяжело — я не просила. Она пошла дальше, не оглядываясь. Шисуи остался у колодца с чувством, будто его отчитали, но он не понял, за что именно — и это чувство оказалось на удивление освежающим. Хоть что-то настоящее. Он пробовал снова. Узнавал у бабки Уеды, какие травы сейчас нужны для отваров — старуха охотно делилась, ей льстило внимание молодого человека, — и приносил их Йен. Она брала молча, без благодарности, но и не отказывалась: так принимают дань, которую не заслужили, но и выбросить жалко, потому что травы действительно свежие. Пытался заговаривать о погоде — она смотрела сквозь него с отсутствующим выражением, будто он был пустым местом, которое вдруг начало издавать звуки, и это пустое место следовало игнорировать до последней возможности. Пробовал шутить — она поднимала бровь с таким убийственно-вежливым выражением, что шутки сворачивались и умирали прямо на языке, не добравшись до воздуха. С другими она разговаривала. С Фугаку сидела на крыльце и пила чай, обсуждая что-то вполголоса — Шисуи несколько раз видел их так, склонённых друг к другу, и у него щемило сердце от мысли, что он выключен из этого круга. С Юной возилась, как с родной, позволяя девочке заплетать свои длинные волосы и таскать себя за руку по всему кварталу. С Кендзи обменивалась колкостями, от которых парень краснел до корней волос, но улыбался — широко, открыто, совсем по-мальчишечьи. С ним — стена. Холодная, гладкая, без единой зацепки. И чем дольше эта стена стояла, тем отчаяннее Шисуи хотелось её пробить. — Я ей не нравлюсь, — сказал он однажды Фугаку, заглянув в кабинет с очередной кипой бумаг. — Ты слишком стараешься, — ответил тот, не отрываясь от документов и даже не подняв головы. — Она это чует за версту. А чует — значит, не доверяет. У неё на старания нюх, как у волка на страх. — И что мне делать? — Перестать стараться. — Фугаку перевернул страницу. — Просто будь. Она сама подойдёт, если захочет. Шисуи попробовал. Перестал приносить травы, перестал заговаривать первым, ограничился кивками при встрече. Не помогло. Йен кивала в ответ с той же непроницаемой вежливостью и проходила мимо, и от этого становилось ещё тоскливее. Настоящий разговор — первый разговор, после которого что-то сдвинулось, — случился сырым весенним вечером. С крыш ещё капало, небо над кварталом висело низкое, сизое, набухшее влагой, и в воздухе стоял густой, тяжёлый запах мокрой земли и набухающих почек. Шисуи возвращался из архива с кипой свитков — очередная порция бессмысленной писанины, которую следовало разобрать к утру, бесконечные гроссбухи расходов и приходов, от которых рябило в глазах. Йен спускалась по лестнице ему навстречу. Она только что отнесла Юне новую порцию микстуры от кашля — девочка простудилась, бегая по лужам, — и теперь направлялась домой, поправляя на плече корзину. Они столкнулись на повороте лестницы, почти в прямом смысле: он, задумавшись над колонками цифр, не заметил её, а она заметила его давно, но не посторонилась. — Осторожнее, — сказал он, придерживая свитки, готовые рассыпаться. — Вы мне всю лестницу перегородили, — ответила она, не делая ни малейшей попытки отступить на ступеньку в сторону. — Может, вам стоит смотреть, куда идёте, советник? — Может, вам стоит уступать дорогу, когда человек с ношей. — Может, человеку с ношей стоит не шляться по лестницам в потёмках, когда нормальные люди уже сидят по домам и пьют чай. Шисуи вдохнул. Выдохнул. Свитки предательски заскользили в руках, и он прижал их к груди, чувствуя, как внутри закипает раздражение — не на неё, а на себя, на свою неловкость, на эту дурацкую привычку лезть, куда не просят. Йен смотрела на него сверху вниз — она стояла на ступеньку выше, и разница в росте сейчас была особенно заметна, — и в её золотисто-жёлтых глазах не читалось ни насмешки, ни злобы. Только холодное, ленивое наблюдение. Так кот смотрит на мышь, мечущуюся по полу: не потому, что голоден, а потому, что мышь суетится, и это забавно, и непонятно, зачем вообще так много бегать. — Почему вы меня не выносите? — спросил он вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса. Она моргнула. Медленно, одними ресницами. Впервые за всё время их знакомства на её лице промелькнуло нечто, отдалённо похожее на интерес, — лёгкая тень, пробежавшая по глади воды и тут же исчезнувшая. — Я вас выношу, — сказала она. — Вы просто не замечаете, когда нужно остановиться. — В смысле? — Вы приходите ко мне с разговорами, как будто я — ваше задание. — Она произнесла это без осуждения, просто констатируя факт. — Как будто вам нужно что-то доказать. Себе, мне, Фугаку-сама, я уж не знаю. Но я — не ваше задание. Я не хочу, чтобы меня разгадывали, анализировали, прощупывали. Я не головоломка. Я просто живу. Шисуи стоял, прижимая свитки к груди, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, болезненно, отрезвляюще. Она была права. Он действительно пытался её разгадать. Он подходил к ней как к задаче, которую нужно решить, как к очередной миссии, где есть цель, препятствия и конечный результат. Но не потому, что она была ему по-настоящему интересна. А потому, что он не мог решить ничего другого. Итачи. Клан. Деревню. Собственную жизнь, ставшую картонной декорацией к спектаклю, в котором он больше не играл главной роли. А она — странная, колючая, невозможная — была загадкой, которую хотя бы можно было потрогать руками. Загадкой с осязаемыми границами. — Я не пытаюсь вас разгадать, — сказал он медленно, и собственный голос показался ему незнакомым — тихим, лишённым привычной лёгкости. — Просто в этом квартале совершенно не с кем поговорить. Все вокруг — либо подчинённые, либо начальники, либо старейшины, у которых в голове только налоги и графики переселения. Каждый разговор — как игра в сёги, где нужно просчитывать ходы. А вы… вы хотя бы смотрите на меня как на идиота, а не как на ресурс. Йен долго молчала. Слышно было, как капли срываются с карниза и разбиваются о каменные ступени внизу. Потом уголок её губ дрогнул — не в улыбке даже, а в её тени, бледной и мимолётной. — Вы и есть идиот, — сказала она. — Но хотя бы честный. Иногда. Когда перестаёте стараться. Она обошла его, легко, почти невесомо, и продолжила спускаться. На последней ступеньке остановилась и бросила через плечо, не оборачиваясь: — И перестаньте таскать мне травы. Вы в них совершенно не разбираетесь. В прошлый раз принесли болиголов. Свежий, качественный болиголов. Я не знаю, кого вы собирались им травить, но точно не меня. Она ушла, и её шаги стихли в сырой темноте. А Шисуи остался на лестнице, прижимая к груди свитки, и чувствовал странную, почти физическую лёгкость — будто его пропустили через мясорубку, но собрали обратно. И собрали чуть более правильно, чем было до того. Йен тем временем шла к дому Фугаку быстрым, размашистым шагом. Разговор на лестнице оставил после себя странный осадок — она не могла бы сказать, приятный или нет, но точно неожиданный. Шисуи, при всех его многочисленных недостатках, умудрился сделать то, что редко кому удавалось в разговоре с ней: сказать правду. Простую, нелакированную, не приправленную желанием понравиться или произвести впечатление. Он признался, что одинок. Он сказал это прямо, без жалобы, без попытки надавить на жалость. И это было… ново. И это раздражало. Ей хотелось, чтобы раздражитель либо исчез с её горизонта, либо хотя бы перестал маячить перед глазами со своими дурацкими свитками и дурацкими, совершенно беспомощными попытками быть вежливым. Фугаку, решила она, должен об этом знать. В конце концов, это его советник, его протеже, его зона ответственности. Он вытащил Шисуи из Анбу — пусть теперь и разбирается с последствиями. Она скажет ему прямо, без обиняков, в своей обычной манере: пусть займёт своего цепного пса чем-нибудь полезным, чтобы тот не путался под ногами у неё и у всего квартала. С этим боевым настроем — жёстким, собранным, нацеленным на короткий и решительный разговор — она подошла к дому главы клана. Дверь распахнулась прежде, чем она успела поднять руку для стука. На пороге стояла Юна — в пижаме с мишками, босая, с растрёпанными волосами, торчащими в разные стороны после сна, и с глазами, сияющими, как два маленьких прожектора. — Йен-ни! — завопила она и вцепилась обеими руками в плащ, сжав ткань с такой силой, будто Йен могла раствориться в воздухе, если её не держать. — Ты пришла! Ты ко мне пришла! Пошли играть! У меня новая кукла, папа привёз из города! Она умеет сидеть, и у неё есть шляпа, и ещё чайный сервиз, совсем крошечный, как настоящий! Йен открыла рот. Закрыла. Вся тщательно выстроенная конструкция из раздражения, претензий и приготовленных колких фраз покачнулась, заскрипела и начала осыпаться, как карточный домик под порывом ветра. Она беспомощно оглянулась через плечо, ища глазами Фугаку. Тот как раз вышел из дверей гостиной и стоял, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с выражением, которое можно было бы назвать злорадным, если бы в нём не читалось столько же усталости и, пожалуй, облегчения. — Йен, — произнёс он. — Какая неожиданная радость. Проходи. — Я вообще-то шла поговорить о вашем советнике, — начала она, пытаясь высвободить плащ из цепких пальцев Юны. — Он… — Пошли! — Юна дёрнула за плащ с такой неожиданной для маленькой девочки силой, что Йен шагнула вперёд, просто чтобы не упасть на пороге. — Кукла новая, её зовут Харука, и у неё рыжие волосы, и она умеет сидеть, сама, без подпорки! И чашки есть, четыре штуки, и чайник, и даже сахарница! — О вашем советнике, — повторила Йен с упрямством человека, цепляющегося за край обрыва. — Он меня донимает. — Он всех донимает, — согласился Фугаку, не двигаясь с места и не делая ни малейшей попытки прийти ей на помощь. — Это его профессиональная обязанность. Юна, не тяни так сильно, порвёшь гостье плащ. — Не порву! — Юна уже тащила Йен в коридор с упорством маленького буксира, который прицепился к океанскому лайнеру и всерьёз намерен оттащить его в порт. — У неё ещё есть шляпа! Настоящая шляпа, соломенная, с ленточкой! Мы будем пить чай, и я покажу тебе, как Харука умеет сидеть, и мы будем разговаривать, и… Йен бросила на Фугаку взгляд, который должен был означать «спасите меня, пока не поздно, или я за себя не ручаюсь». Взгляд, которым она, вероятно, смотрела на оперативников Корня перед тем, как те исчезали в лесу. Фугаку выдержал паузу ровно в две секунды — достаточно, чтобы она в полной мере осознала глубину своего положения, — и произнёс с совершенно невозмутимым лицом: — Я распоряжусь насчёт чая. Настоящего. Тебе как обычно, с имбирём? — С мёдом, — ответила она обречённо. Юна уже втащила её в комнату и захлопнула дверь. Час спустя Йен сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Ноги затекли, плащ сбился набок, одна туфля куда-то исчезла — кажется, Юна использовала её как кровать для другой куклы, — но она не замечала этих мелочей. Кукла по имени Харука — тряпичная, с рыжими волосами из толстых шерстяных ниток и крошечной соломенной шляпой, завязанной под подбородком ленточкой, — сидела у неё на колене и смотрела нарисованными глазами куда-то в потолок. Вокруг были разбросаны цветные мелки, листки бумаги, покрытые старательными каракулями, и игрушечный чайный сервиз — действительно крошечный, с чашками размером с напёрсток, — из которого они успели выпить не меньше дюжины воображаемых чашек. Юна привалилась к ней тёплым, сонным комочком и что-то рассказывала о том, как кукла Харука ходила в гости к другой кукле по имени Сакура, а та забыла угостить её печеньем. — И тогда она обиделась и ушла, — вещала Юна, размахивая куклой для наглядности. — Но потом вернулась. Потому что Сакура — она не плохая. Она просто забыла, где лежит печенье. У неё память плохая. Как у Кендзи-куна, которому вечно надо напоминать, чтобы он надевал шапку. — Забыла, где лежит печенье, — повторила Йен, и в её голосе не слышалось ни насмешки, ни снисходительности — только задумчивость. — Бывает. С каждым может случиться. — А ты забываешь? — Я не ем печенье. — А что ты ешь? — Травы. — Она помолчала. — И чай. Иногда ягоды, если попадаются. Юна засмеялась — тонко, заливисто, тем смехом, который совершенно не умеет быть тихим и заполняет собой всё пространство, — будто это была самая остроумная шутка, какую она слышала за всю свою короткую жизнь. Её смех рассыпался по комнате, отразился от стен, и Йен на мгновение прикрыла глаза. В этом смехе было что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то, от чего раздражение на Шисуи отступало на задний план, становилось далёким, мелким, почти неважным. Что-то, похожее на солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Фугаку заглянул в дверь, стараясь ступать бесшумно. В руках он держал две кружки — от одной поднимался пар, другая, его собственная, уже немного остыла, пока он ждал, когда заварится имбирь. Одну он протянул Йен, вторую поставил на тумбочку у кровати. Потом привалился плечом к косяку и долго смотрел на дочь, которая снова увлеклась куклой, забыв о взрослых, забыв обо всём, кроме маленького тряпичного мирка, где можно обидеться на подругу и тут же простить. — Лес, — сказал он негромко, почти вполголоса. — Зверьё успокоилось? Йен сделала глоток — имбирь, мёд, правильная температура, обжигающая и успокаивающая одновременно — и перевела взгляд на тёмный прямоугольник окна, за которым угадывалась полоса деревьев, чёрная на фоне чуть более светлого неба. — Пока да. Они нашли себе другой край леса. Восточнее, за оврагом. Что-то копают, что-то ищут, роют землю. Им пока не до нас. — Надолго? — Кто знает. — Она пожала плечами — легко, почти безразлично. — Может, на месяц. Может, на день. Может, до завтрашнего утра. Я за ними не слежу специально. Просто вижу, что ушли, и радуюсь тишине. Фугаку кивнул. Он понимал без лишних уточнений, что «зверьё» — это не звери, а «ушли» не значит «исчезли навсегда». Понимал и не дополнял. Ему хватало того, что она говорила. Ему хватало того, что она сидела здесь, в его доме, с кружкой чая в руке и с Юной, прикорнувшей у неё под боком и смешно посапывающей во сне. — Ты хотела поговорить о Шисуи, — напомнил он. — Хотела. — Йен отпила ещё глоток. — Но это подождёт. Он всё равно никуда не денется, верно? — Это точно. Он у меня надёжно заперт в бумажной работе. — Он у вас надолго? Ну, в советниках? До конца? Фугаку помолчал, глядя в свою кружку так, будто на дне её мог быть написан ответ. Потом вздохнул — тяжело, всей грудью, — и сказал: — Пока я глава клана, он здесь. Снаружи его сожрут. Данзо не прощает тех, кто копался в его архивах, даже если ничего не нашёл. А здесь он хотя бы при деле. И под присмотром. — При деле, — фыркнула Йен, и в этом фырканье сквозила знакомая колючая ирония. — Таскает мне ядовитые травы. Пытается шутить. Стоит на лестнице с кипой свитков и перегораживает проход. — Он хороший человек, — сказал Фугаку. — Просто потерянный. Итачи от него отстранился, и с каждым месяцем всё дальше. Службу, которая была для него всем, он потерял. Друзей, кроме Итачи, у него никогда не было — так уж сложилось, Шисуи из тех, кто держится за одного человека, а не за компанию. Теперь он не знает, куда себя деть. Вот и тычется во все стороны, ищет, к чему бы приткнуться. Йен ничего не ответила. Она смотрела на спящую Юну — на её приоткрытый рот, на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на куклу, зажатую в руке так, будто даже во сне девочка боялась её потерять, — и думала о том, что потерянных людей она встречала много. Почти все в квартале Учиха были потерянными — кто-то больше, кто-то меньше, кто-то умело это скрывал, а кто-то носил свою потерянность, как плащ, не снимая. Но Шисуи раздражал её не тем, что был потерян. А тем, что пытался найтись за её счёт. Прислониться. Сделать её своим якорем, своей путеводной звездой, своим смыслом — просто потому, что своих смыслов у него не осталось. Она не собиралась становиться чьим-то смыслом жизни. У неё был лес, менявшийся с каждым сезоном. У неё был кот, гулявший сам по себе и приносивший то мышей, то армейские жетоны. У неё были старики, травы, заборы, требующие починки, и границы, которые нужно охранять — не по долгу, а потому, что за этими границами жили люди. Люди, которые стали ей «нашими». Этого хватало. Более чем. — Передайте ему, — сказала она, поднимаясь с пола и осторожно, отработанным движением, чтобы не потревожить, перекладывая Юну на подушку, — что в следующий раз, когда захочет поговорить, пусть не караулит меня на лестнице в потёмках. У меня от неожиданности руки чешутся, и это плохо кончается. Для всех. — Обязательно передам. — В голосе Фугаку послышалось нечто подозрительно похожее на сдавленный смех. — Что-нибудь ещё? Йен задумалась, подбирая с пола плащ, встряхивая его и накидывая на плечи. Потом нашла пропавшую туфлю — она действительно служила кроватью для куклы Сакуры, — обулась и, уже взявшись за дверную ручку, добавила: — Скажите ему, что болиголов был хороший. Свежий. Если он так хорошо разбирается в ядах, пусть лучше помогает старухе Уеде с забором. Там третья доска снизу гнилая, я не успеваю, а бабка боится, что ветер повалит весь пролёт. Фугаку проводил её до дверей. На крыльце Йен остановилась, вдохнула сырой ночной воздух, пахнущий мокрой землёй и далёким дымом, и окинула взглядом тёмную улицу. Дом номер семнадцать светился окном — наверное, кот опять что-то уронил и теперь сидел с невинным видом, делая вид, что лампа упала сама. — Спокойной ночи, Фугаку-сама, — сказала она. — Спокойной ночи. — Он помолчал и добавил тише, почти беззвучно: — И спасибо, что поиграла с Юной. — Я не играла. Мы пили чай. Это другое. — Конечно. Разумеется. У калитки Йен остановилась. Кот ждал её на столбике — серый, упитанный, с философским выражением на усатой морде. Хвост он аккуратно обернул вокруг лап, а в зубах держал нечто маленькое, блестящее, отражающее лунный свет. Йен наклонилась, чтобы рассмотреть ближе. Жетон. Армейский. С выбитым на нём знаком Корня — тем, что носят на цепочке под формой, чтобы опознать тело, если оно будет обезображено до неузнаваемости. — Где взял? — спросила она без особого удивления. Кот моргнул — медленно, многозначительно — и спрыгнул со столбика, унося добычу в темноту. Йен проводила его взглядом, и на губах её появилась улыбка — кривая, тонкая, не сулившая ничего хорошего тому, на кого она была направлена. — Значит, зверьё всё-таки возвращается, — прошептала она в темноту, и голос её прозвучал почти ласково. — Ну-ну. Она вошла в дом. Закрыла дверь на засов. И где-то далеко, за восточной границей квартала, старый дуб — тот, что с раздвоенной вершиной и дуплом, в котором Йен иногда прятала вещи, — качнул ветвями, будто отвечая на её слова. Или предупреждая. А в доме Фугаку, в комнате наверху, Шисуи сидел у окна, положив подбородок на скрещенные руки, и смотрел на огонёк в доме номер семнадцать. Завтра он собирался пойти к бабке Уеде и проверить забор. Не потому, что ему передали. Не потому, что хотел выслужиться. Просто так. Просто чтобы занять руки и мысли. Просто чтобы сделать хоть что-то полезное в мире, где вся его польза свелась к бумажкам и совещаниям. Огонёк в окне мигнул — наверное, Йен прошла мимо лампы, — и Шисуи показалось, что он увидел движение. Лёгкое, почти невесомое. Как взмах крыла. Как шаг человека, который не опирается на землю всем весом, а лишь касается её. Он улыбнулся в темноту, сам не зная чему, и закрыл глаза.