Глава 10. Угроза или козырь?

Фугаку осознал, что её «прогулки» обрели структуру, примерно через месяц после того, как Ясухиро принёс первые вести о патрулях, бесследно растворившихся в лесу. Не о пропавших без вести — официально никто не пропадал, — а именно о тех, кто вышел в рейд и не вернулся, не оставив после себя ни следа, ни обрывка снаряжения, ни единой зацепки для поисковых групп. Ясухиро докладывал об этом скупым, рубленым шёпотом, поглядывая на дверь, и в его словах сквозило недоумение, смешанное с опаской: люди Данзо словно испарялись, едва пересекая границу квартала Учиха. Вечерело. Масляная лампа на столе выбрасывала неровный желтоватый свет, от которого строчки донесений двоились, а тени в углах кабинета становились глубже и подвижнее. Фугаку стоял у окна, машинально перебирая бумаги — счета за провизию, сводки от старейшин, жалобу от вдовы Нубоку на протекающую крышу — и рассеянно глядел на улицу. Где-то вдалеке лаяла собака, скрипела калитка на ветру, а небо над лесом наливалось густым, почти сиреневым закатом, обещавшим дождливую ночь. Боковое зрение выхватило движение. Не сознание — оно по-прежнему было занято цифрами и строчками, — а та древняя, глубинная часть восприятия, которую вбивают в шиноби с первых лет обучения: фигура, отделившаяся от кромки леса и движущаяся к деревне. Йен. Она возвращалась своей обычной дорогой — вдоль старой ограды, потом мимо колодца, потом через площадь. Плащ тёмный, корзина у бедра, шаг лёгкий, скользящий, не тревожащий ни пыли, ни гравия. Женщина ступала так, словно не опиралась на землю всем весом, а лишь касалась её — на мгновение, ровно столько, сколько требовалось, чтобы переместиться вперёд. Фугаку не раз наблюдал за этой походкой и каждый раз ловил себя на мысли, что она напоминает ему кошку, которая гуляет сама по себе и не признаёт над собой ничьего права. Всё выглядело привычно, вплоть до мельчайших деталей: плащ, корзина, ритм движения. Кроме одной. На поясе у неё болталось нечто, чего Фугаку прежде не замечал. Обрывок ткани — чёрный, плотный, с характерным тиснением, складывающимся в символ, который он опознал мгновенно. Без колебаний. Без единой доли сомнения. Эмблема Корня — та, что вышивается на внутренней стороне униформы оперативников Данзо, чтобы не бросаться в глаза посторонним, но безошибочно считываться своими. Он вышел на крыльцо, даже не успев сформулировать намерение. Ноги понесли сами — тело среагировало раньше рассудка, подчиняясь старой командирской привычке, отточенной за годы до того, как он возглавил клан. Видишь нечто, выбивающееся из ряда, нечто, потенциально грозящее бедой — иди и проверь. Не откладывай. Не раздумывай. Йен как раз поравнялась с его калиткой, и он окликнул её, старательно выравнивая голос под будничную интонацию, под дружелюбный интерес соседа, который просто хочет поболтать о пустяках: — Йен. Что это у тебя? Она остановилась. Не вздрогнула, не напряглась — просто замерла, как замирает зверёк, услышавший шорох, и подняла на него глаза. Большие, золотисто-жёлтые, в которых сейчас плавал закат — розовый, сиреневый, оранжевый — и ровным счётом ничего больше. Ни тени вины. Ни проблеска настороженности. Только закат и лёгкое, почти детское удивление. Она перевела взгляд на тряпку у пояса, потом снова на него. — Это? — она подцепила ткань двумя пальцами, приподняла, всмотрелась с таким выражением, будто видела впервые и искренне недоумевала, откуда оно взялось. — Нашла в лесу. Лежала на ветке. Я подумала — пригодится. Тряпки всегда нужны в хозяйстве, сами знаете. Полы протирать, стёкла мыть, пыль вытирать. Хорошая ткань, плотная. Жалко, если пропадёт. А вы что подумали? Фугаку смотрел на знак Корня. На срез ткани — ровный, хирургически чистый, сделанный лезвием такой остроты, что нити не растрепались. Такой срез оставляет профессиональный нож, проходящий по материи быстро, без рывков, пока владелец материи ещё жив, просто оглушён или просто не успел осознать, что с него эту материю снимают. Он перевёл взгляд на её лицо. Невинное. Честное. Открытое нараспашку. Губы чуть тронуты полуулыбкой, брови приподняты в лёгком недоумении — ну что вы, глава, право слово, разве можно усмотреть что-то подозрительное в обычной тряпке? — Ничего, — сказал он. — Не подумал. — Вот и хорошо. — Она спрятала улику в корзину, небрежно присыпала сверху пучком сушёной мяты, и та исчезла — словно растворилась, словно её и не было. — Пойду-ка я. Бабке Уеде отвар отнесу. У неё опять ноги разболелись, ночь, говорит, спать не могла. К погоде это, к перемене. А погода, я вам так скажу… — она прищурилась, глядя на запад, где солнце уже наполовину ушло за лес, оставив только малиновую полосу над верхушками деревьев, — будет дождливая. Дня три, не меньше. Травы хорошо пойдут в рост, это радует. Она ушла — лёгкой, летящей походкой, от которой половицы не скрипели, а гравий не хрустел. Походкой лесного существа, пробегающего по своим непостижимым делам и не интересующегося делами людей. Фугаку стоял на крыльце и смотрел ей вслед, пока тёмный плащ не скрылся за поворотом. — Полы протирать, — пробормотал он вполголоса, вздыхая тяжело, всей грудью, чувствуя, как к привычному грузу — клан, деревня, Данзо, вдова Ясухиро, старейшины, бесконечная череда обязанностей — добавляется ещё одна ноша. Маленькая, острая, с вертикальными зрачками и абсолютным отсутствием инстинкта самосохранения. — Тряпки ей, значит, пригодились. В коридоре он столкнулся с Итачи. Старший сын стоял у лестницы, придерживая на плече свёрнутый тренировочный плащ, и ждал. Не просто стоял — ждал. С тем спокойным, выжидательным выражением лица, которое Фугаку в последнее время ловил у него всё чаще и которое всякий раз отзывалось в груди глухим, неоформленным беспокойством. Когда-то Итачи смотрел иначе. С доверием, не требовавшим доказательств. С сыновьей теплотой, проявлявшейся в мелочах — в том, как он подавал отцу чай, как задерживался в дверях кабинета, как задавал вопросы и слушал ответы. Тогда в его глазах жил тот неуловимый отсвет, какой бывает у детей, убеждённых, что отец знает всё на свете и решит любую проблему. Теперь этот отсвет исчез. Взгляд стал другим: оценивающим, холодноватым, взглядом человека, привыкшего собирать информацию и принимать решения самостоятельно, ни с кем не советуясь и никому не передоверяя. — Отец, вы с кем-то говорили? — Ни с кем. — Фугаку прошёл мимо, не сбавляя шага, и заставил себя не оборачиваться. — Просто соседка прошла. Итачи переместился к окну. Остановился, глядя на улицу, где Йен удалялась в сторону дома номер семнадцать, и его взгляд зафиксировал то, что ускользнуло бы от случайного прохожего: край чёрной ткани, выбивающийся из-под крышки корзины и колышущийся в такт шагам. Именно такой ткани, какую он видел на форме оперативников Данзо во время совместных миссий — миссий, о которых он предпочитал не вспоминать и о которых не рассказывал никому, даже Шисуи. Он повернул голову и посмотрел на отца. — Соседка, — повторил он. Без интонации. Без эмоции. Просто слово, аккуратно выложенное на стол между ними, как кладут игральную карту, которую пока не разыгрывают, но уже готовятся разыграть. — Соседка, — подтвердил Фугаку. — Которая собирает травы. Их взгляды встретились. Пауза затянулась — глубокая, плотная, наполненная тем, чего ни один не решался произнести. Фугаку видел в глазах сына расчёт — быстрый, многослойный, сопоставляющий факты, и знал, к какому выводу тот придёт. Итачи кивнул. Не спросил больше ничего. Поднялся в свою комнату с тем же спокойным, отстранённым лицом, с каким теперь делал почти всё, и это спокойствие пугало Фугаку сильнее, чем любая открытая враждебность. Он проводил сына взглядом и ощутил, как внутри шевелится что-то ледяное, разрастающееся — предчувствие, которому он отказывался дать имя. Второй разговор состоялся через пару недель, когда занавески в доме номер семнадцать сменились. Фугаку заметил это случайно. Шёл утром мимо, обдумывал предстоящую встречу со старейшинами, и взгляд его бездумно скользнул по окну — и замер. Вместо прежних, выцветших до бесцветности тряпок, когда-то, наверное, серых, а теперь напоминавших паутину, там висело нечто новое. Чёрное. Плотное. Из материала, который он опознал с той же мгновенной, нерадостной точностью, что и в первый раз. Ткань Корня. Много ткани. Достаточно, чтобы зашторить окно целиком, да ещё и с глубокой складкой, отчего дом приобрёл загадочный, непроницаемый вид. Он вошёл в дом, снял обувь, прошёл в гостиную. Итачи сидел за столом и чистил кунай — методично, сосредоточенно, проводя точильным камнем вдоль лезвия с равномерностью метронома. Ритмичное шипение стали о камень заполняло комнату, и в этом звуке Фугаку почудилось что-то почти гипнотическое. — Отец, — произнёс Итачи, не отрываясь от работы. — У вас всё в порядке? — Всё хорошо. — Фугаку направился к лестнице, потом остановился и, не оборачиваясь, добавил вполголоса: — Просто… соседка поменяла занавески. Итачи поднял взгляд. Посмотрел на отца — долго, изучающе. Затем перевёл взгляд на окно, за которым, через улицу, в доме номер семнадцать колыхались новые занавески. Чёрные. Плотные. С едва заметным тиснёным узором, складывающимся в эмблему, которую оба они видели столько раз, что ошибиться не могли. — Занавески, — произнёс Итачи. Тем же тоном, каким прежде произносил «соседка». Слово, выложенное на стол. Карта, добавленная к предыдущей. — Занавески, — подтвердил Фугаку. Точильный камень замер в руке Итачи. Тишина в гостиной стала осязаемой, почти физически плотной — такой тишиной, какая наступает перед грозой, когда воздух густеет и давит на барабанные перепонки. Фугаку ждал. Он знал, что сын сейчас обдумывает, сопоставляет, выстраивает цепочку — от тряпки на поясе до занавесок в окне, от патрулей, пропавших в лесу, до жительницы квартала, которая чинит заборы и лечит стариков. Знал, к какому неизбежному выводу тот придёт. Но Итачи не произнёс ни слова. Просто кивнул — коротко, сухо — и вернулся к кунаю. Шипение стали возобновилось. Ровное. Монотонное. Без единого сбоя. Фугаку поднялся в кабинет, закрыл дверь и долго стоял у окна, глядя на дом номер семнадцать. Из трубы вился дымок — тонкий, почти прозрачный. На подоконнике, греясь в лучах утреннего солнца, дремал кот — серый, упитанный, с блаженно прижмуренными глазами. Обычный дом. Обычная девушка, которая лечит стариков, возится с детьми и бродит по лесу с корзиной. И занавески из униформы бойцов секретного подразделения. Он покачал головой и сел за бумаги, но мысли то и дело соскальзывали к чёрной ткани за окном. Йен определённо не была простой. За месяц она превратила «прогулки» в упорядоченный, бесперебойный механизм. У неё был график, были маршруты, были методы — и Фугаку, при всём желании, не мог представить, как эта хрупкая девушка с корзиной трав в одиночку расправляется с элитными оперативниками Данзо. Но факты упрямо свидетельствовали: патрули исчезали, форма превращалась в занавески, а Йен по-прежнему улыбалась своими невозможными глазами и спрашивала: «А вы что подумали?» Третий разговор получился громче предыдущих. Фугаку обнаружил предмет на верхней ступеньке собственного крыльца. Кто-то положил его аккуратно, точно по центру — так, чтобы не заметить было нельзя, но и чтобы не споткнуться. Он наклонился, поднял находку, повертел в руках, и внутри у него закипела гремучая смесь из раздражения, тревоги и того странного, почти отеческого чувства, которое он вопреки всякой логике научился испытывать по отношению к лесной соседке. Механизм сложный, металлический. Острые зубья, тугая пружина, запирающее устройство, явно спроектированное для того, чтобы захлопнуться на конечности и держать мёртвой хваткой, ломая кости при малейшей попытке вырваться. Армейская ловушка. Не для зверя — для человека. Он нашёл Йен у колодца. Она набирала ведро, двигаясь с той экономной, чуть ленивой грацией, которая всегда его завораживала — в ней не было ни суетливости, ни лишнего движения, только точность, словно каждая мышца знала, что делает, и делала ровно столько, сколько нужно. Кот сидел на срубе и следил за процессом с видом полноправного хозяина, изредка моргая медленными, понимающими глазами. — Йен, — окликнул Фугаку, подходя и протягивая находку. Старался, чтобы голос звучал ровно, но металл в нём всё равно пробивался. — Что это за дрянь? Она обернулась. Сначала посмотрела на предмет в его руке — на зубья, на пружину, на сложный спусковой механизм. Потом подняла глаза на него. И на её лице расцвело выражение, которое он уже ненавидел и обожал одновременно. Большие, невинные, честные-пречестные глаза. Слегка приподнятые брови. Лёгкая полуулыбка. — Это? — она взяла ловушку, повертела, рассматривая с разных сторон. — Это… ну… приспособление. Для трав. — Для трав. — Ну да. Корни выкапывать. Глубокие, в каменистой почве. Тяжело же руками-то, попробуйте сами. Фугаку смотрел на ловушку. На зубья, способные перекусить берцовую кость, если человеку не повезёт, а ему в последнее время не везло здесь, в лесах вокруг квартала. На механизм, который проектировали не для сбора кореньев — для захвата и обездвиживания живой цели. На её лицо. Невинное. Открытое. Без единой тени смущения или страха. — Это ловушка для людей, — произнёс он раздельно. — Правда? — она приподняла брови ещё выше, и удивление получилось таким убедительным, что Фугаку на долю секунды сам усомнился в очевидном. — А я думала — для корней. Надо же, как ошиблась. Значит, не пригодится. Выбросить? — Выброси. — Хорошо. — Она опустила ловушку в корзину, и та исчезла под ворохом листьев, словно камень, брошенный в воду. — Выброшу. Завтра. В лесу. Она подхватила ведро и пошла к дому — лёгкой, скользящей походкой, напевая что-то тихое, без слов, мелодию без начала и конца, больше похожую на шум ветра в кронах, чем на человеческую музыку. Кот спрыгнул со сруба и побежал следом, задрав хвост трубой. Фугаку остался у колодца, провожая их взглядом. — Завтра, — проговорил он в пустоту. — В лесу. Конечно. Идти к колодцу ему было незачем. Он развернулся и зашагал обратно, чувствуя, как к привычной тяжести на плечах прибавляется ещё одна. Маленькая. Колючая. С вертикальными зрачками и абсолютным отсутствием всего, что нормальные люди зовут инстинктом самосохранения. Вечером, после ужина, Итачи попросил разговора с глазу на глаз. Такое случалось редко. В последние месяцы старший сын вообще говорил мало — односложно отвечал на вопросы, не засиживался за общим столом дольше необходимого, а тренировки проводил либо в полном одиночестве, либо с Шисуи, который оставался единственным человеком, с кем Итачи ещё позволял себе быть открытым. Поэтому, когда он вошёл в кабинет, плотно притворил за собой дверь и остановился у стола — не сел, а именно встал, прямой, как клинок, — Фугаку отодвинул бумаги и приготовился слушать. — Отец, — начал Итачи. Голос звучал так же ровно, как всегда, но в нём появилась особая нота, которую Фугаку научился распознавать за годы командования, — нота человека, уже принявшего решение и лишь озвучивающего его, чтобы поставить перед фактом. — Я хочу поговорить о Йен. Фугаку откинулся в кресле. Ждал. — То, что она делает, — продолжил Итачи, — небезопасно. Данзо не глуп. Он рано или поздно сопоставит факты: патрули, исчезающие на подходах к нашему кварталу, и жительницу квартала, которая регулярно ходит в лес. Сопоставит, даже если у него нет прямых доказательств. А когда сопоставит — получит то, чего ждёт уже несколько лет. — Что именно? — Повод обвинить клан в противодействии официальному подразделению Анбу. — Итачи произносил это сухо, чётко, будто зачитывал протокол. — Содействие врагу деревни. Укрывательство. Трибунал. Этого хватит, чтобы развязать полномасштабное расследование. Этого хватит, чтобы оправдать любые меры. Вплоть до силового разоружения клана. Фугаку смотрел на сына. На его прямую, как на параде, спину. На руки, сложенные за спиной в замок. На лицо, которое в свои шестнадцать с небольшим стало лицом взрослого мужчины — жёстким, замкнутым, почти неузнаваемым, с морщинкой между бровей, которой не было ещё год назад. — Йен не враг, — сказал он. — Я не говорил, что она враг. — Итачи позволил себе лёгкий, едва заметный наклон головы. — Я говорю, что её действия создают угрозу. Она действует в одиночку, без оглядки на политическую ситуацию, без понимания, какие силы могут прийти в движение из-за того, что она вешает занавески из чужой униформы. Она — неконтролируемый фактор. А неконтролируемые факторы в военное время подлежат изоляции. Фугаку молчал. Он помнил, как Итачи впервые заговорил о Йен после похорон Микото. Голос у него тогда был другой — тихий, надтреснутый, и слова звучали иначе: «Спасибо, что не оставили её одну». Тогда в них была благодарность. Живая. Тёплая. Сейчас — холодный, бесстрастный анализ. Что-то сдвинулось за эти недели в душе его сына. Или, может быть, ничего не сдвинулось — может, Итачи просто перестал прятать то, что жило в нём всегда: способность смотреть на людей как на переменные в уравнении, подлежащем решению. — Она защищает границы квартала, — произнёс Фугаку. — Она делает то, что мы не можем делать открыто. И не просит ничего взамен. — Это не отменяет того, что она — угроза. Если Данзо узнает, если он придёт сюда с ордером и отрядом, что мы станем делать? Выдадим её? Будем защищать? На каком основании? Она не член клана. Она не гражданка Конохи в полном смысле. Она — дочь предателя, которая самовольно применяет неизвестные техники против сил безопасности деревни. С юридической точки зрения у неё нет прав. И у нас нет прав её защищать. — С юридической точки зрения, — повторил Фугаку, и голос его прозвучал глухо, с горьким привкусом. — Ты рассуждаешь как прокурор, сын. Как человек, ищущий законное основание, чтобы отступиться от того, кто нам помогает. — Я рассуждаю как тот, кто видит картину целиком. — Итачи встретил его взгляд и не отвёл. — Отец, я служу деревне. Я давал присягу. Моя первоочередная обязанность — безопасность Конохи в целом, а не одного квартала. И если действия одного человека создают риск для деревни, я обязан этот риск оценить и, в случае необходимости, устранить. В кабинете стало очень тихо. Часы на стене отсчитывали секунды с монотонностью капели. Где-то внизу, в гостиной, Юна напевала песенку — ту, что когда-то пела Микото, укладывая детей спать. — Устранить, — медленно произнёс Фугаку. — Ты говоришь о Йен. — Я говорю гипотетически. Пока что. — Итачи выдержал короткую паузу. — Но я хочу, чтобы ты понимал мою позицию. Я не могу закрывать глаза на то, что она делает. Не могу делать вид, что ничего не происходит. Сейчас это работает на нас. Завтра — обернётся против нас. Фугаку поднялся. Подошёл к окну. За стеклом лежал квартал — его квартал, который он удерживал в кулаке столько лет, что пальцы свело. Дом номер семнадцать, где светились окна, задёрнутые чёрными шторами. Дом, где жила странная, колючая, невозможная девчонка, которая чинила заборы старикам и вешала занавески из вражеской формы. — Ты изменился, — сказал он, не оборачиваясь. — Я стал реалистом, — ответил Итачи. — Реалист не обязан быть холодным. — Холодный не обязательно бесчеловечен. — Итачи шагнул к двери, но задержался на пороге. — Я не желаю ей зла. Я благодарен за то, что она сделала для матери. Но я не позволю личной благодарности влиять на оценку угрозы. Это первое правило, которому учат в Анбу. И ты сам меня ему учил. Он вышел. Закрыл дверь тихо, аккуратно — без единого лишнего звука, — и эта аккуратность сказала Фугаку больше, чем любые слова. Сын не хлопнул дверью, не повысил голоса, не выдал ни проблеска эмоций. Он просто изложил позицию, как зачитывают приговор, и ушёл. Фугаку остался у окна, глядя на дом напротив, и холод, поселившийся внутри несколько недель назад, стал чуть глубже. Чуть ближе. Чуть необратимее. Через несколько дней Шисуи застал Итачи на тренировочном полигоне. Вечер уже сгустился до темноты, зажглись фонари, а Итачи всё отрабатывал ката — одно за другим, без передышки, без видимых признаков усталости, хотя Шисуи знал, что тот был здесь ещё с рассвета. Он сел на скамью и стал ждать. Он давно научился ждать, когда Итачи закончит: тот не терпел, когда его отвлекали посреди тренировки, и Шисуи уважал это правило. Наконец Итачи опустил кунай, вытер лоб тыльной стороной ладони и повернулся. — Ты что-то хотел? — Поговорить. — Шисуи кивнул на скамью. — Садись. Ты с утра на ногах, отдохни хоть немного. Итачи сел. Сидел прямо, не расслабляясь, будто и не нуждался в отдыхе — будто тело его забыло, как это делается. Шисуи смотрел на него и думал, что за последний год Итачи стал похож на лук, который никогда не спускают с тетивы. Всегда натянут. Всегда готов к выстрелу. И тетива эта рано или поздно лопнет — вопрос лишь в том, когда и куда полетит стрела. — Я слышал твой разговор с отцом, — произнёс Шисуи. — О Йен. — Ты слышал или тебе доложили? — Слышал. Стены в вашем доме тонкие. — Шисуи позволил себе усмешку, но тут же погасил её, потому что тема не располагала к шуткам. — Итачи, я понимаю твою логику. Честно, понимаю. Она не член клана. Она непредсказуема. Её действия при желании можно истолковать против нас. Ты прав во всём, кроме одного. — В чём же? — Ты исходишь из того, что клан и деревня находятся в равных условиях. Что угроза симметрична с обеих сторон. Но это не так. — Шисуи подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Деревня давит на нас годами. Ограничения. Слежка. Переселение на окраину. За каждым нашим шагом следят. Данзо не ищет повода — он ищет предлог. Повод он создаст сам, если понадобится. А Йен… она — козырь, о котором никто не знает. — Или бомба, которая взорвётся у нас в руках. — Любой козырь может стать бомбой. Весь вопрос в том, кто его держит и как. — Шисуи посмотрел на друга, и во взгляде его проступила тревога, которую он не пытался скрыть. — Послушай, я знаю, что ты служишь деревне. Я тоже служу. Мы оба носим протектор Конохи. Но деревня — это не только совет, не только Хокаге, не только Данзо с его подвалами. Деревня — это люди. Старуха Уеда, которая еле ходит с палкой, но до сих пор вяжет шарфы для внуков и выходит на крыльцо встречать Йен с отваром. Кендзи — помнишь, тот мальчишка, который разбил окно в Академии? — теперь отрабатывает, таскает воду старикам. Рина из булочной приходит к Йен за мазью от ожогов каждую неделю. Они — тоже деревня. И Йен защищает их. Не по приказу. Не по присяге. Просто потому, что они — «наши». — «Наши», — повторил Итачи, и в голосе его мелькнуло нечто неуловимое — не то сомнение, не то любопытство. — Красивое слово. — Она называет нас «наши», — тихо сказал Шисуи. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы она называла кого-то так? Не «вы, шиноби», не «деревня», не «клан». «Наши». Как будто она — часть чего-то. Как будто у неё есть то, чего у неё никогда не было. Итачи молчал. Шисуи знал это молчание: оно означало, что довод достиг цели. Итачи никогда не спорил, когда возразить было нечего. Он просто замолкал и брал паузу — на минуту, на день, на месяц, — а потом возвращался с новым, переосмысленным пониманием. — Я не предлагаю тебе слепо ей доверять, — продолжил Шисуи. — Я предлагаю дать ей шанс. Присмотреться. Может, ты увидишь то, что видит твой отец. — И что же он видит? — Союзника. Необычного. Неудобного. Своевольного до зубовного скрежета. Но — союзника. В мире, где у Учиха почти не осталось союзников, это дорогого стоит. Итачи поднялся. Стоял, глядя на тёмное небо, на первые звёзды, на лес, чернеющий за границей квартала — там, где среди деревьев бродила девушка с вертикальными зрачками и корзиной трав, за последний месяц выведшая из строя больше оперативников Корня, чем весь клан Учиха за последние два года. — Я подумаю, — сказал он. Шисуи кивнул. Знал, что это максимум, на который сейчас можно рассчитывать. Итачи ушёл с полигона — прямой, как всегда, с тем же спокойным, замкнутым лицом. Но Шисуи, глядя ему вслед, заметил, как на секунду, всего на одну, плечи его чуть опустились — не в усталости, нет. В сомнении. Йен между тем жила своей жизнью. Продолжала «гулять» по лесу, возвращаясь то с травами, то с трофеями, которые Фугаку предпочитал не замечать, — он уже понял: чем меньше вопросов, тем спокойнее ему спится. Продолжала строить большие невинные глаза в ответ на его вопросы и прятать ловушки в корзину под ворохом мяты. Продолжала чинить заборы старикам, лечить кошек, возиться с детворой, рассказывая им сказки про лесных духов, и сидеть на крыльце с кружкой чая, глядя на закат так, словно в закате была скрыта тайна, которую ей одной дано разгадать. Фугаку давно махнул рукой. Спрашивал для порядка — просто чтобы она знала, что он знает. Чтобы ощущала: он на её стороне, даже если не произносит этого вслух. Но где-то глубоко в душе он понимал: Итачи прав. В том, что касалось фактов, логики, оценки рисков — Итачи был совершенно прав. Йен являлась аномалией в системе. А любая система стремится аномалию уничтожить. Вопрос лишь в том, успеет ли аномалия изменить систему прежде, чем система поглотит её. А пока — занавески висели. Травы сохли на чердаке. Кот дремал на подоконнике. И в доме номер семнадцать по вечерам горел свет — тёплый, жёлтый, живой. Свет, который был виден из окна кабинета Фугаку. Каждый вечер он смотрел на этот свет и думал об одном и том же: как странно устроен мир, в котором дочь предателя стала единственным человеком, на кого можно положиться, когда всё летит в бездну. А Итачи в своей комнате, лёжа в темноте и глядя в потолок, думал о том же. Только выводы делал другие.