Глава 13. Первая не считается

Первый месяц начался с того, что Йен вывихнула палец, пытаясь повторить разворот корпуса, подсмотренный у оперативника Корня. Она сидела на мху, вправляла себе сустав голыми руками — и хохотала. Не от боли, хотя было по-настоящему больно, а потому что со стороны это, наверное, выглядело как полный бред: взрослая девка учит тело двигаться так, как оно никогда не двигалось, и просить помощи не у кого, кроме кота. Кот наблюдал за этим с ветки, свесив хвост, с видом человека, которого силком притащили на скучный концерт. — Не смотри так, — сказала она ему, дёрнув палец на место и зашипев сквозь зубы. — У тебя четыре лапы и когти. Тебе легко. Кот моргнул и отвернулся. Разговор окончен. Она поднялась, отряхнула колени, встала в стойку, подсмотренную у умирающего у ручья. Лес откликнулся — ветка качнулась, будто уклоняясь от удара. Йен ударила. Промахнулась. Ударила снова. Так начался год. На тренировки уходило не всё время — и то немногое, что оставалось, Йен, как правило, тратила на глупости. Началось с рынка, куда она заглянула на третий день после того самого вывиха, всё ещё придерживая палец, замотанный полоской ткани. У лавки Кацуо, торговавшего данго уже лет тридцать, крутился новый помощник — племянник, присланный из другой деревни на выучку, худой мальчишка с испуганными глазами, который ещё не знал ни квартала, ни его порядков, ни Йен. Кот, которого она прихватила с собой, вспрыгнул на прилавок так стремительно, что мальчишка не успел даже вскрикнуть, и утащил палочку данго прямо из решётки для готовых порций. — Кот! — заорал племянник, роняя поднос. — Ваш кот украл!.. Йен обернулась с таким выражением лица, будто впервые в жизни слышит слово «данго». — Мой кот? — переспросила она, распахивая глаза чуть шире, чем нужно, и слегка наклонив голову набок. — Он в жизни ничего не крал. Обознались, наверное. За её спиной кот преспокойно доедал добычу, роняя крошки на пыльную мостовую. Кацуо, старик с обвисшими усами и памятью на тридцать лет вперёд и назад, даже не оторвался от жаровни. — Опять она, — сказал он племяннику беззлобно, не поднимая головы. — Запиши в убыток. Дешевле, чем спорить. Мальчишка переводил взгляд с кота на Йен, с Йен на дядю, явно ожидая какого-то продолжения — извинений, оплаты, хоть чего-нибудь, — но не дождался ничего, кроме того, что Йен подмигнула ему и невозмутимо пошла дальше по улице, а кот, облизнувшись, потрусил следом с таким достоинством, будто оказал всем присутствующим большую услугу. Квартал давно привык. Мальчишке ещё предстояло привыкнуть, и по его лицу было видно, что это займёт время. Через две недели она перестала падать после каждого третьего движения. Через месяц — драла в кровь костяшки о ствол, который духи подставили ей вместо макивары, и уже не замечала боли — примерно так же, как перестаёшь слышать дождь, если он идёт вторые сутки подряд. — Ещё, — говорила она вслух, не глядя ни на кого конкретно. — Ещё раз. Ветка качалась. Мох под ногами едва заметно сдвигался, разворачивая стопу под нужным углом — она так и не поняла, кто её поправляет, только чувствовала, как земля под ней слегка меняет форму под задачу. По вечерам, стаскивая пропотевшую рубаху и разглядывая в мутном осколке зеркала новые синяки, она вдруг ловила себя на том, что ей — хорошо. Не спокойно, не безопасно — хорошо, как бывает, когда наконец находишь дело, за которое не стыдно и не скучно браться каждый день. На втором месяце она впервые вышла против двоих сразу. Духи, кажется, удивились — не тому, что она согласилась, а тому, что не попросила отсрочки. — Двое, — сказала она, глядя на две фигуры из палой листвы и лунного света на другом краю поляны. Голос ровный, сердце колотится так, что вот-вот прошибёт рёбра. — Ладно. Двое так двое. Она проиграла в тот вечер. Один из противников достал её ребром ладони по горлу — не всерьёз, тень не убивала, но больно было настоящей болью, — и она осела на колени, хватая ртом воздух, а вторая тень уже заносила руку для добивающего. Лес бой не остановил. Он никогда её не жалел. Йен откатилась в сторону на одном рефлексе, неуклюже, и почувствовала, как воздух рассёк там, где секунду назад была её голова. — Ладно, — прохрипела она, поднимаясь на колено и сплёвывая кровь из прокушенной щеки. — Не сегодня. Но я запомнила. Она запоминала всё. Это был её единственный настоящий козырь. Старейшина Ясухиро явился в квартал ровно через неделю после того боя — с официальным визитом, разбирать очередную жалобу соседей на шум, доносящийся по ночам со стороны Сумерек. Йен об этом ничего не знала: просто вернулась с разминки, обнаружила у своего крыльца делегацию из трёх человек и приняла их так, как принимала всех — не слишком гостеприимно, но с чаем. Ясухиро был из тех стариков, что произносят слово «молодёжь» с особой, многолетней брезгливостью, будто оно горчит на языке. Он уселся на предложенную скамью, расправил полы кимоно и заговорил о том, что квартал должен блюсти порядок, что странные звуки по ночам подрывают авторитет клана, что некоторым стоило бы вести себя тише и незаметнее. Йен слушала, кивала в нужных местах и подливала гостям чай из специально заваренного для такого случая чайника. — У вас прекрасный цвет лица, старейшина, — заметила она между делом, разливая по чашкам густой, травянисто-зелёный отвар. — Должно быть, здоровое сердце. — Разумеется, здоровое, — важно ответил Ясухиро, отхлёбывая. — Я не какая-нибудь неженка. Через десять минут его помощник — молодой, только начавший службу клерк — тихо охнул и уронил кисть, которой конспектировал разговор. Усы старейшины, до того седые, приобрели отчётливый болотный оттенок, и такой же зеленью подёрнулся кончик языка, стоило ему открыть рот для следующей фразы. — Что за… — Ясухиро схватился за усы, точно те могли отвалиться, если их не удержать. — Ой, — сказала Йен, глядя на него огромными, честными, чуть встревоженными глазами, в которых не было ни капли раскаяния. — Иногда травы ведут себя странно. У меня самой один раз три дня был лиловый язык. Пройдёт, наверное. — Наверное?! — Через пару дней, я почти уверена, — она невозмутимо подлила ему ещё, и старик отдёрнул чашку так резко, что расплескал половину на колени. Клерк давился смехом, отвернувшись к стене и делая вид, что кашляет. Он служил у Ясухиро без году неделя и ещё не выучил главное правило квартала: с этой девушкой лучше не пить чай, если не готов к сюрпризам. Ясухиро поднялся, зелёный, оскорблённый и в целом невредимый, и удалился, не прощаясь, пообещав, что «глава клана услышит об этом произволе». Йен помахала ему вслед рукой и вернулась в дом, где кот, наблюдавший всю сцену с подоконника, посмотрел на неё с чем-то вроде уважения. — Что? — спросила она его. — Он первый начал. «Некоторым стоило бы вести себя тише». Можно подумать. Зелень сошла с усов старейшины только через четыре дня. Слух об этом разошёлся по кварталу быстрее, чем сам Ясухиро успел дойти до собственного дома, и старики, не первый год знавшие повадки дочери Орочимару, только качали головами и посмеивались за закрытыми дверями. Клерк же ещё долго рассказывал эту историю всем желающим, каждый раз с новыми подробностями и неизменным ужасом в голосе — будто рассказывал о встрече с демоном, а не с девушкой, разливающей чай. Третий месяц начался с того, что она перестала считать синяки. А закончился боем, который она потом не забудет уже никогда. Духи соткали тень под вечер, когда небо над Сумерками наливалось лиловым перед самой темнотой. Тень получилась выше обычного, плотнее — лес, видно, решил, что миндальничать хватит. Стойку она узнала сразу: та же, что она забрала у оперативника с мечом, только сейчас без оружия, переложенная на голые руки. От этого противник стал вдвое опаснее. — Серьёзно? — Йен обошла фигуру по кругу. Голос дрогнул на первом слове, и она разозлилась на себя за эту дрожь. — Ты издеваешься. Тень не ответила. Тени никогда не отвечали. Она просто шагнула вперёд, и мир сузился до одной точки — до кулака, летящего в висок. Йен едва ушла в сторону. Дальше думать было некогда — двигалось только тело, наконец заговорившее собственным, выученным за три месяца языком. Удар — блок — уклон — контрудар, несильный, тень отбила его играючи. Йен отступила, тень надавила, загоняя её к краю поляны, где корни торчали из земли кривыми зубьями — она едва не запнулась о них, устояла чудом. — Хочешь, чтобы я сдохла на собственных корнях? — выдохнула она в пустоту. — Тонкий у тебя юмор. Ответом был удар ногой снизу, в подреберье — уйти полностью она не успела. Дыхание сорвалось, в глазах на секунду потемнело, тень впереди расплылась пятном. Она упала на колено. Тень не спешила добивать — просто ждала, будто и так знала, чем кончится. «Первая попытка», — подумала Йен, поднимаясь на дрожащих ногах и утирая рукавом кровь из разбитой брови. — «Первая не считается». Она снова бросилась вперёд — злее, быстрее, забыв про аккуратность, — и тень поймала её на этой злости коротким жёстким блоком. Запястье хрустнуло, вывернутое не в ту сторону. Йен закричала в собственный рукав, чтобы звук не ушёл дальше леса. Запястье жгло так, будто в него вогнали раскалённый гвоздь. «Вторая попытка». Она вправила его сама, рывком, зажмурившись, стиснув зубы так, что заныли скулы, — и снова встала. Тень смотрела на неё — если у существа из тумана и листвы вообще можно назвать что-то взглядом. И в этом ожидании Йен впервые за весь бой почувствовала не страх и не злость. Тишину внутри. Она не ненавидит. Она вообще ничего к ней не чувствует — просто есть, как дождь, как холод, с ней нельзя договориться и нечего разжалобить, её можно только пережить. Мысль пришла коротко, без пафоса, между двумя ударами сердца — и почему-то от неё стало легче, чем от любой злости. Она вытерла кровь с губы. Прижала вывихнутое запястье к боку — бить им нельзя, но блокировать ещё сойдёт — и шагнула вперёд в третий раз. Медленно. Считая, как считала строчки в отцовских записях: раз, два, уклон, три, ложный выпад, четыре… На четвёртом счёте она поймала момент, когда тень чуть сместила вес перед ударом — движение, которое видела в чужой памяти сотню раз и впервые разглядела не как готовый рисунок, а как дыру в нём. Ударила туда, куда её никто не учил бить, — под колено, здоровой ногой, с разворотом всего тела, вложив в удар вес, злость и всю боль вывихнутого запястья. Тень пошатнулась. Этого хватило. Дальше она не помнила себя, а только то, что оказалась сверху, прижав фигуру к земле предплечьем здоровой руки, а повреждённой всё равно давила, потому что тело действовало быстрее мысли. Тень дёрнулась раз, другой — и рассыпалась хлопьями палой листвы, которые тут же подхватил ветер. Йен осталась стоять на четвереньках посреди пустой поляны — тяжело дыша, с разбитой бровью, вывихнутым запястьем и глупой, гудящей радостью где-то внутри грудной клетки. — Третья, — прохрипела она и рассмеялась — хрипло, наполовину истерически. — Третья попытка. Я же говорила, первая не считается. Никто не ответил. Лес молчал так же, как всегда, но в этом молчании было что-то новое — не равнодушие. Что-то похожее на одобрение, если у леса вообще бывает такое. Она посидела ещё немного, привалившись к стволу, слушая, как сердце сбавляет обороты. Потом вправила запястье второй раз за вечер, уже аккуратнее, оторвала лоскут от рубахи и перевязала бровь, чтобы кровь не заливала глаз по дороге домой. Кот встретил её у границы Сумерек — сидел на поваленном стволе, будто ждал именно там, и, увидев её разбитое лицо, издал звук, похожий на тяжёлый человеческий вздох. — Не начинай, — сказала Йен, проходя мимо. — Я выиграла. Кот спрыгнул и потрусил следом. Осуждения в его позе, кажется, поубавилось. К шестому месяцу она проходила сквозь ловушки, расставленные по всему лесу, и ни одна не задевала даже краешка плаща — но дальше границы Сумерек ловушки были уже не её, а Анбу, и с ними всё сложилось иначе. Хаято, молодого патрульного, переведённого в квартал Учиха всего три недели назад, отправили в тот вечер проверить восточный периметр — обычная, скучная рутина, которую он выполнял уже десятки раз в родном подразделении. Ему не сказали ничего особенного про этот участок леса — просто «пройдись до отвода и обратно», как будто речь шла о соседней улице. Он вошёл в Сумерки в семь вечера. Вышел — в два часа ночи, серый лицом, с репьями в волосах, без одного сандалия и с твёрдым, не подлежащим обсуждению убеждением, что лес этот проклят. — Я шёл прямо, — рассказывал он потом старшему по патрулю, вцепившись в кружку с чаем обеими руками, будто она была последней надёжной вещью в этом мире. — Клянусь, я шёл прямо. А потом вышел к тому же самому камню. Три раза. Три раза, понимаешь? Один и тот же камень с мхом в форме звезды! Старший патрульный, прослуживший в квартале не первый год, флегматично отхлебнул из своей кружки. — Ты не первый, — сказал он без особого сочувствия. — И не последний будешь. Это её лес. Заблудиться в нём — как штраф за наглость: думаешь, что он обычный, а он не обычный. — Чей лес? — Соседки. С седьмого дома по улице трав. — Патрульный кивнул куда-то в сторону дома номер семнадцать. — Она не со зла. Просто лес слушается её, а не устава Анбу. Хаято побледнел ещё больше, если это вообще было возможно, и в ту ночь долго не мог уснуть, прокручивая в голове тот самый камень с мхом в форме звезды. Йен, разумеется, знала об этом происшествии в мельчайших подробностях — лес доложил ей о заблудившемся госте почти сразу, — но когда наутро дежурный офицер, тот же старший патрульный, между делом спросил, не в курсе ли она, почему новенький всю ночь ходил кругами, она подняла на него совершенно честные, широко распахнутые глаза. — Понятия не имею, — сказала она, не моргнув. — Лес большой. Мало ли что в нём можно найти, если не знать дороги. Офицер только хмыкнул и покачал головой — он давно перестал ждать от неё других ответов. К девятому месяцу она перестала считать поверженных теней — счёт шёл на сотни, и с каждой сотней хотелось ещё. Именно тогда она впервые заметила следы. Нашла случайно, возвращаясь с вечерней разминки: лёгкие, едва заметные отпечатки, ведущие от границы Сумерек к оврагу с видом на дом номер семнадцать. Присела, провела пальцами по примятой траве, потянула носом воздух. Пахло сухими травами, старой бумагой и чем-то холодным, металлическим — почти змеиным. Ей не нужна была чужая память, чтобы узнать этот запах. Он снился ей — редко, но снился. — Ну надо же, — сказала она в пустоту леса, не повышая голоса — если он здесь, услышит и так. — А я думала, ты просто легенда, которую отец рассказывал на ночь, чтобы я хорошо себя вела. Ответа не было. Деревья молчали, но воздух за плотной стеной хвои чуть заметно замер, будто кто-то придержал дыхание. — Ладно, — она поднялась, отряхнула колени, повернулась спиной к оврагу — что само по себе было вызовом. — Смотри, раз пришёл. Я, в общем-то, не против зрителей. Только учти: бесплатно я плохо выступаю. Она ушла не оглядываясь. Всю дорогу домой чувствовала спиной этот взгляд — не тяжёлый и не угрожающий, просто внимательный иначе, чем у людей, которые её либо боялись, либо жалели. Этот не боялся и не жалел. Смотрел, как смотрят на находку, которую ещё не успели описать в справочнике. И ей, вопреки всякому здравому смыслу, это понравилось. Она никому не сказала о наблюдателе — ни коту, хотя тот явно что-то чуял, судя по тому, как последние недели косился в сторону оврага, ни старейшинам, ни даже Фугаку, хотя обычно докладывала ему обо всём, что творится на границе квартала. Зато нашла время на другое: за неделю до годовщины своей службы в участке — дату она отслеживала так же скрупулёзно, как отслеживала всё остальное, — Йен переставила местами ярлыки на архивных полках. Не хаотично: со вкусом, с продуманной издёвкой. Папки с жалобами на соседский шум оказались подписаны как «Особо важные государственные дела». Донесения о пропавших курах — как «Совершенно секретно». А собственный стол, где обычно лежали её письменные принадлежности, она украсила маленькой самодельной табличкой: «Не влезай — убьёт скукой». Шисуи обнаружил подмену первым — забежал за донесением, отпираемым, по его словам, «максимум на пять минут», и вместо этого простоял над архивом добрых десять, беззвучно трясясь от хохота. — Ты издеваешься над бедным Ясухиро? — спросил он, вытаскивая злополучную папку про кур из-под грифа «совершенно секретно». — Он же теперь не притронется к архиву без перчаток. — Я улучшаю систему хранения, — сказала Йен с абсолютно каменным лицом, не поднимая головы от бумаг. — Приоритизация по степени скуки. Очень прогрессивно. — А табличка на столе? — Предупреждение. Забота о ближних. Шисуи фыркнул и покачал головой — он знал это ее поведение достаточно хорошо, чтобы не спрашивать «зачем», а сразу переходить к «ладно, помогу переставить обратно, пока Фугаку-сан не увидел». Хаято, который к тому моменту уже перевёлся с патрульной службы на канцелярскую — то ли по собственной просьбе, то ли потому что после случая с камнем в форме звезды начальство решило держать его подальше от Сумерек, — застал только финал сцены: Шисуи, хохочущего у полок, и Йен, невозмутимо продолжающую разбирать входящие бумаги, будто ничего не произошло. — Опять она? — тихо спросил он у ближайшего сослуживца. — Опять она, — согласился со вздохом тот, не отрываясь от собственного стола. — Привыкай. Тут так каждую неделю. Хаято тяжело вздохнул и подумал, что после леса ничего в этом квартале уже не должно было его удивлять — и снова ошибся. В тот вечер она, как обычно, зашла в кабинет Фугаку с папкой отчётов под мышкой — бровь уже почти зажила, от запястья не осталось и следа, — и положила папку на левый угол стола, туда, где он всегда её брал. Фугаку задержал взгляд на шраме над бровью дольше обычного. — Опять упала? — спросил он без всякого выражения — хотя за этим бесстрастием Йен давно научилась слышать что-то похожее на беспокойство. — Ветка неудачно легла, — соврала она с той же лёгкостью, с какой врала уже который год. Он, разумеется, не поверил ни слову — и, как обычно, не стал настаивать. — Микото говорила, что тропинки в квартале давно пора расчистить, — сказал он, возвращаясь к бумагам. — Может, и в твоём лесу тоже стоит. Йен на секунду замерла. Он всё ещё иногда поминал Микото так — вскользь, буднично, будто она вышла в соседнюю комнату и вот-вот вернётся. И в этой обыденности было столько всего, что у Йен каждый раз что-то сжималось внутри. — Я разберусь с тропинками сама, — тихо сказала она. Он кивнул, не поднимая головы. Но она успела заметить короткий огонёк в его глазах — тот, что вспыхивал каждый раз, когда она появлялась в дверях, и тут же гас за привычной маской. — Отчёты готовы? — Готовы, — она кивнула на папку. — Как обычно. Он взял её, полистал, дошёл до третьей строки — и остановился. Медленно поднял глаза на Йен, которая в этот момент старательно разглядывала что-то в окне. — Жалоба старейшины Ясухиро, — прочитал он вслух. — «На неподобающее поведение отдельных представителей молодёжи и порчу имущества посредством трав неустановленного происхождения». — Какой сухой слог, — заметила Йен, не отрывая взгляда от окна. — Я бы написала выразительнее. — Йен. — М? — У тебя усы когда-нибудь зеленели? — У меня их отродясь не было, — она невинно захлопала ресницами. — Так что не могу знать. Фугаку смотрел на неё ещё секунду — долгую, испытующую, — а потом просто вздохнул, отложил жалобу в сторону и пометил её пометкой «к сведению», не требующей дальнейших действий. За годы работы с ней он выучил: спрашивать «зачем» — пустая трата времени, а требовать признания — тем более. — Просто больше так не делай, — сказал он устало. — Хотя бы с ним. — Учту, — соврала она в третий раз за вечер, и, судя по тому, как дрогнул уголок его рта, он это тоже прекрасно понял. В кабинете повисла тишина — не тяжёлая, привычная, из тех, что бывают между людьми, которым давно не нужно заполнять паузы словами. — Йен. — М? — Если в лесу появится что-то, с чем сама не справишься, — сказал он, не отрываясь от бумаг, — приходи. Не жди, пока станет поздно. Она посмотрела на него — на усталое лицо, на седину, которой за этот год прибавилось больше, чем за десять прошлых, на руки, до сих пор сжимающие папку так крепко, будто это была последняя опора, — и ответила, впервые за долгое время не солгав ни на слово: — Приду. Он кивнул, будто вопрос закрыт раз и навсегда, и вернулся к чтению. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь, и уже в коридоре подумала: если чужой Орочимару всё ещё смотрит на неё из-за деревьев — пусть смотрит. У неё теперь есть куда возвращаться после каждой ночи в лесу. Кот ждал на крыльце, свернувшись клубком на нагретых за день досках. Йен опустилась рядом, стянула сапоги и, глядя, как гаснут последние отсветы за верхушками Сумерек, сказала — то ли коту, то ли себе, то ли кому-то ещё, кто, возможно, слушал прямо сейчас, из тени: — Год позади. Дальше будет интереснее. Лес не ответил. Но где-то далеко, на самой границе слуха, качнулась ветка — без ветра.