Глава 14. Дополнительная предосторожность

Совет старейшин заседает с рассвета. Фугаку стоит в центре зала — не сидит, хотя место ему предложено, — и это молчаливое решение остаться на ногах говорит больше, чем любая из его речей за последний час. Свиток с отчётом лежит на низком столике перед стариками, развёрнутый, испещрённый его собственным ровным почерком: цифры патрулей, отсутствие инцидентов за девять месяцев, три спасённые жизни, задокументированные показания свидетелей. Всё, что можно было измерить, взвесить и предъявить как доказательство лояльности клана, — здесь, чёрным по белому. Это не имеет значения. — Мы благодарим Фугаку-сама за подробный отчёт, — произносит Хомура, не поднимая глаз от свитка, который, судя по расфокусированному взгляду, даже не пытался читать. — Однако Совет считает необходимым сохранить текущий уровень надзора. А также ввести дополнительные меры. — Дополнительные, — повторяет Фугаку. Голос его ровен, но в этой ровности — многолетняя тренировка, а не спокойствие. Так звучит человек, который заранее знает, чем закончится разговор, и всё равно вынужден проходить через него шаг за шагом, слово за словом, потому что отступление невозможно. Кохару разворачивает свой экземпляр — она хотя бы держит его в руках, в отличие от коллеги, и это можно было бы принять за внимание, если бы не безразличие, с которым она скользит взглядом по строчкам: — Комендантский час для членов клана с истекающим статусом действующих ниндзя. Отчётность о перемещениях за границы квартала — еженедельно, а не ежемесячно. И… Она делает паузу, и в этой паузе Фугаку уже слышит то, что последует дальше, — так опытный боец слышит свист рассекаемого воздуха за мгновение до удара. — Расширенное наблюдение за гражданскими лицами, проживающими на территории квартала, вне зависимости от их принадлежности к клану. Данзо не произносит ни слова. Ему и не нужно. Он сидит с прямой спиной, единственный открытый глаз устремлён в одну точку — куда-то за плечо Фугаку, в стену, — и в этой неподвижности есть что-то, чего Фугаку не может прочитать. Обычно он читает Данзо как открытую книгу: рассчитанная пауза, рассчитанный взгляд, рассчитанное молчание, всё — инструмент, отточенный за десятилетия службы. Сегодня инструмент звучит фальшиво. Данзо не давит взглядом. Не создаёт давления присутствием. Он просто… не совсем здесь. — При всём уважении, — говорит Фугаку, и в голосе прорезается сталь, которую он обычно бережёт для поля боя, — девять месяцев без единого инцидента — это не повод для усиления надзора. Это повод для его снятия. — Девять месяцев тишины, — тихо произносит Данзо, впервые за всё заседание. Голос его звучит иначе, чем обычно, — с какой-то едва уловимой шероховатостью, будто слова приходится выталкивать сквозь вязкую среду, будто каждое из них даётся на полсекунды дольше, чем должно. — Тишина настораживает больше, чем шум, Фугаку-сан. Шум я умею объяснить. Он замолкает. Опускает взгляд на свиток перед собой — донесение, которое, судя по помятому краю, перечитывал этим утром не один раз, — и хмурится. Едва заметно, уголком губ и бровью, так, что заметить это может только тот, кто следит за ним двадцать лет. — Данзо-сама? — осторожно окликает Хомура. — Ничего, — отрезает Данзо, и резкость в голосе — редкая для него, почти неслыханная — выдаёт больше, чем он хотел бы показать. — Заседание окончено. Решение Совета вступает в силу с завтрашнего дня. Фугаку сворачивает свой бесполезный свиток — медленно, аккуратно, с достоинством человека, который не собирается выказывать раздражение поспешностью. Идёт к выходу, не поклонившись, — жест на грани дозволенного, почти вызов, но никто не рискует его останавливать. У самой двери он оборачивается — не специально, просто взгляд цепляется за движение краем глаза — и видит, как Данзо трёт висок двумя пальцами, коротким, почти незаметным движением. Жестом человека, у которого голова болит уже не первый день, но который ни за что не признается в этом вслух. Фугаку выходит. Ему нет дела до головной боли Данзо. У него своя болит куда сильнее. --- Данзо остаётся один в зале ещё долго после того, как расходятся остальные. Свечи оплывают, роняя воск на бронзовые подставки. За окном темнеет — заседание, начавшееся на рассвете, растянулось до сумерек, хотя обычно он способен удерживать нить любого разговора столько, сколько потребуется, не теряя ни секунды, ни детали. Сегодня нить рвётся. Он трижды за последний час ловил себя на том, что не может вспомнить, о чём шла речь минуту назад — не забыл, нет, забвение он различил бы сразу, а именно потерял, будто мысль соскользнула с намыленной поверхности и утонула где-то за пределами досягаемости. Он раскладывает донесения на столе. Обычный ритуал — раз в неделю он проверяет отчёты своих людей о квартале Учиха лично, никому не доверяя эту работу. Читает первую страницу. Доходит до середины и понимает, что не помнит начала. Возвращается. Читает снова. То же самое. Данзо Шимура не паникует — паника ему незнакома так же, как незнакомы сомнения, — но он раздражён. Раздражение — редкое для него состояние, почти забытое, как старая рана, которая вдруг снова заныла на перемену погоды, и потому особенно неприятное. Он вызывает Фу. Тот появляется без звука, как и полагается, склоняется в поклоне и ждёт. — Проверь моё жилище, — говорит Данзо. — На яды. На печати. На всё, что может влиять на разум. — Данзо-сама плохо себя чувствует? — Данзо-сама задаёт вопросы, — обрывает он, — а не отчитывается о своём самочувствии подчинённым. Выполняй. Фу исчезает. Данзо остаётся один, и в тишине кабинета впервые за много лет позволяет себе то, что никогда бы не позволил при свидетелях, — закрывает единственный здоровый глаз и сидит неподвижно, пытаясь нащупать край тумана, оседающего в его голове вот уже третью неделю. Он помнит, когда это началось. Не точный день — сама память об этом тоже подёрнута дымкой, что само по себе тревожно, — но приблизительно: после того как он в последний раз лично инспектировал границу Сумерек. Стоял на опушке, смотрел на лес, который его люди боятся сильнее, чем открыто признают, отдавал распоряжения о новой линии наблюдения. С того дня туман не проходит. Он списывал это на возраст — унизительная, но вероятная причина. Списывал на переутомление. Проверял еду, воду, воздух в собственных покоях — ничего. Ни следа яда, ни отголоска гендзюцу, ни единой печати, которую его лучшие специалисты смогли бы обнаружить. Это пугает его больше, чем сам туман. Потому что если причины нет — значит, он её просто не видит. А Данзо Шимура не привык не видеть. Фу возвращается через час. Докладывает: чисто. Ни ядов, ни печатей, ни следов вторжения. — Продолжай проверку, — говорит Данзо. — Каждый день. И удвой наблюдение за кварталом Учиха. Особенно за домом номер семнадцать. — За ведьмой? Данзо не отвечает сразу. Смотрит на свиток с отчётами, туда, где мелким почерком записано: *объект перемещений не имеет, поведение не изменилось, угрозы не представляет*. Он читал этот вывод десятки раз за три года. Каждый раз с ним соглашался. Сегодня впервые задаётся вопросом — почему. — Да, — говорит он наконец. — За ней. Фу кланяется и уходит. Данзо остаётся с туманом, который не хочет называть своим именем, потому что назвать его — значит признать, что где-то, впервые за много лет, он упустил нить. --- Шисуи замечает это на закате, с крыши административного здания, где они с Итачи должны заканчивать смену. Итачи не заканчивает. Он стоит у края крыши, спиной к Шисуи, и смотрит — не на горизонт, не на закатное небо, разлившееся тем неровным оранжевым, что бывает только в конце лета, — а вниз, на квартал. Точнее, на определённую его точку. Шисуи прослеживает направление взгляда без труда: восточная граница, где ряды домов редеют и начинается кромка Сумерек. Где, если приглядеться, можно различить крышу дома номер семнадцать — свежую, ровную, которую год назад чинил Фугаку. — Она снова ушла, — говорит Итачи. Не вопрос. Констатация, произнесённая тем ровным, безжизненным тоном, которым он в последнее время произносит почти всё. — Кто? Итачи не отвечает — не считает нужным, потому что оба знают ответ, — и это молчание тревожит Шисуи больше, чем прямой вопрос встревожил бы. — Три дня из семи она проводит в лесу после заката, — продолжает Итачи, всё так же не оборачиваясь. — Возвращается перед рассветом. Иногда с ранами, которые объясняет упавшими ветками. У неё никогда не было такого количества упавших веток, Шисуи. — Ты считаешь её ветки? — Я анализирую закономерности. — Итачи наконец оборачивается, и в его взгляде — холод, который появился в нём за последний год и который Шисуи ненавидит видеть в глазах друга, потому что помнит, каким Итачи был до того, как научился смотреть на людей как на переменные в уравнении. — Гражданская без чакры, которая три ночи в неделю пропадает в лесу, где официально не фиксируется ни одной активности врага. Это не совпадение. Это шаблон, который я не могу объяснить, а необъяснённые шаблоны — угроза. Шисуи чувствует, как внутри что-то напрягается — не страх, скорее защитный рефлекс, срабатывающий у него в последние месяцы каждый раз, когда речь заходит о Йен. Он сам не до конца понимает, откуда этот рефлекс взялся, но спорить с ним не готов. — Она спасла квартал не один раз, Итачи. Отец тебе не рассказывал про Танака? — Рассказывал. — Итачи снова смотрит на дом номер семнадцать. — Это не отменяет вопроса, откуда у гражданской девушки без чакры сила, способная ломать кости взрослым мужчинам. Отец предпочитает не задавать этот вопрос. Я предпочитаю его задать. — И что ты собираешься с ним делать? С вопросом? — Пока ничего. — Итачи произносит это с той же ровной интонацией, с какой сообщил бы прогноз погоды. — Я собираю данные. Именно это пугает Шисуи больше всего — не подозрительность сама по себе, а методичность, с которой Итачи её копит. Гнев можно остудить. Подозрение можно развеять аргументами. Но данные, собираемые молча, неделя за неделей, без единого слова упрёка, — это не эмоция, которую можно погасить. Это фундамент, на котором рано или поздно будет построено решение. А решения Итачи, Шисуи знает по себе, редко бывают половинчатыми. — У меня для тебя задание, — говорит Шисуи, меняя тему с нарочитой лёгкостью, которая с недавних пор стала его специализацией в разговорах с другом. — Фугаку-сама просил лично проверить южную границу квартала. Сказал — тебе, не мне. И без замены. Это неправда. Шисуи выдумал это тридцать секунд назад, глядя на напряжённую спину друга и понимая, что если не увести его взгляд с дома номер семнадцать прямо сейчас, вечер закончится вопросами, на которые у Шисуи нет ответов, которые он готов дать. Итачи смотрит на него — долгая, оценивающая пауза, за время которой Шисуи успевает мысленно попрощаться с надеждой, что ложь прошла гладко, — но потом кивает. — Хорошо. Когда? — Сейчас было бы неплохо. Пока светло. Итачи ещё раз бросает взгляд на восточную границу — короткий, почти незаметный, но Шисуи его ловит, — и уходит. Шисуи смотрит ему вслед, чувствуя себя одновременно облегчённо и паршиво: облегчённо, потому что выиграл ещё один вечер; паршиво, потому что понимает — выигрывать так он сможет не бесконечно, и рано или поздно данные Итачи соберутся в число, достаточное для вывода. Он ждёт, пока фигура друга скроется за крышами, и только потом сам спускается вниз, в сторону востока. --- Йен сидит на крыльце, когда он подходит, — не в лесу, вопреки утверждению Итачи, хотя опровергать это Шисуи не собирается ни перед кем. Кот развалился у её ног в позе полного и абсолютного триумфа над законами гравитации. В руках у неё — ступка с чем-то зелёным, которое она методично перетирает пестиком, не поднимая глаз. — Дрова я ещё не спалила, — говорит она вместо приветствия, не переставая толочь. — Если ты снова с проверкой. — Я без проверки. — Тогда зачем пришёл? Шисуи садится на нижнюю ступеньку — привычное уже за последние месяцы место, — и на секунду задумывается, а зачем, собственно, пришёл. Формального повода нет. Дрова привезены на прошлой неделе, донесения она сдала вовремя, крыша не течёт с тех пор, как её починил Фугаку. Он просто пришёл — потому что вечер, потому что не хотел идти домой в тишину, потому что за последние месяцы это крыльцо стало одним из немногих мест, где с него не спрашивают ни отчётов, ни улыбок по расписанию. — Соскучился, — говорит он честно, потому что с ней почему-то проще говорить честно, чем лгать. Йен на секунду замирает с пестиком в руке, потом фыркает — коротко, недоверчиво. — По кому? По коту? — По вам обоим. Хотя кот меня больше уважает. — Кот тебя терпит, потому что ты приносишь рыбу. Это не уважение, это коррупция. — Работает же. Она качает головой, но уголок губ у неё дёргается — почти улыбка, из тех, что она позволяет себе редко и всегда будто нехотя, как будто улыбка — это тоже своего рода долг, который придётся потом отдавать. Возвращается к ступке. Пахнет от содержимого чем-то горьким и травяным, с лёгкой ноткой чего-то похожего на мяту, но не мята. — Что варишь? — Не варю. Толку. Это разные процессы, Шисуи, хоть ты и Учиха, тебе стоило бы знать разницу. — Прошу прощения за невежество. — Прощаю. В этот раз. Он смотрит, как она работает — движения точные, привычные, без единого лишнего жеста, — и в который раз ловит себя на мысли, что мог бы сидеть так час, просто наблюдая, ничего не говоря. Мысль эта его саму не то чтобы тревожит, но заставляет каждый раз чуть удивлённо на себя оглянуться, будто он застукал себя за чем-то, чему нет пока названия. — Итачи спрашивал про тебя сегодня, — говорит он, потому что молчать об этом дальше кажется неправильным, а предупредить её — единственное, что он реально может сделать. — Заметил, что ты часто уходишь в лес по ночам. Пестик замирает. Всего на долю секунды — но Шисуи это ловит, потому что за последние месяцы научился ловить в ней даже такие крохотные паузы. — И что ты ему сказал? — Ничего. Отправил патрулировать южную границу. Йен поднимает на него глаза — впервые за весь разговор смотрит прямо, и в вертикальных зрачках, сузившихся на закатном свету, читается что-то, чего он не может однозначно назвать: не страх, не благодарность, а какая-то настороженная, почти звериная оценка. — Ты его отвлёк. Ради меня. — Ради тишины на крыльце. — Шисуи пожимает плечами с деланой лёгкостью, которая, он подозревает, её не обманывает. — Мне нравится это крыльцо. Не хочу, чтобы его окружили патрулём. Она молчит секунду. Потом снова опускает взгляд к ступке, но толчёт уже медленнее, будто задумалась о чём-то, что отвлекает руки от привычного ритма. — Не делай так больше, — говорит она наконец. Голос ровный, без интонации, но Шисуи за месяцы общения научился слышать за этой ровностью совсем другое. — Итачи — не тот человек, которого стоит обманывать. Он заметит рано или поздно. И тогда будет хуже — и тебе, и мне. — Значит, у нас есть время до «рано или поздно». — Ты невыносим. — Мне говорили. Она качает головой, но откладывает ступку в сторону — впервые за вечер полностью прекращая работу — и смотрит на лес, темнеющий за спиной. Кот приподнимает голову, будто тоже почувствовал перемену в воздухе, и снова опускает её на лапы. — Мне нужно идти, — говорит она, вставая. — Пока не стемнело окончательно. — Опять упавшие ветки? Она замирает на секунду — короче, чем прежде, но Шисуи её ловит и на этот раз, — и произносит с сухой интонацией, которая должна была бы прозвучать как отказ, но почему-то не звучит: — Опять. Ты идёшь домой или будешь сидеть на моём крыльце до утра, изображая охрану? — А есть разница? — Разница в том, что охрана хотя бы приносит пользу. — Я подумаю над формулировкой заявки. Йен фыркает — ближе к настоящему смеху, чем обычно, — и, не сказав больше ни слова, скрывается в доме за какой-то вещью, которую забирает с собой в лес. Кот провожает её взглядом, потом переводит его на Шисуи с видом глубокого философского безразличия. — Не смотри на меня так, — говорит ей Шисуи. — Я и сам не знаю, зачем прихожу. Кот не отвечает. Но когда Йен выходит из дома — в тёмном плаще, с чем-то завёрнутым в ткань подмышкой — и коротко кивает Шисуи на прощание, не задерживаясь для лишних слов, он поднимается вслед за ней до самой границы квартала. Не потому что она просила. Просто потому что вечер длинный, а дорога домой подождёт. На кромке леса она останавливается, оборачивается. — Дальше нельзя, — говорит она. — Это не просьба. — Понял. Она смотрит на него ещё секунду — что-то во взгляде, что он не успевает расшифровать, — и уходит в темноту, которая, кажется, принимает её охотнее, чем принимала бы кого угодно другого. Шисуи стоит на краю Сумерек, слушая, как затихают её шаги, и думает о том, что за последние несколько месяцев он выучил о ней столько мелочей — какой чай она пьёт по утрам, как хмурится, читая скучные донесения, как коротко и зло смеётся над собственными шутками, если никто больше их не оценил, что сам факт этого знания начинает казаться подозрительным. Он говорит себе, что это просто дружба. Что интерес — просто интерес, такого рода, что бывает у людей друг к другу, когда они слишком много времени проводят рядом. Он не задаётся вопросом, почему ему так важно в это верить.