Глава 3. Невидимость

«Я научилась исчезать. Сначала из коридоров, потом из разговоров, потом из зеркал. К концу осени я почти не осталась».

***

К концу осени Лата научилась исчезать. Не по-настоящему, конечно. Она все еще ходила в школу, сидела на уроках, отвечала, когда спрашивали, улыбалась, когда нужно было. Но внутри — там, где раньше было что-то живое, горячее, что заставляло ее смеяться, спорить, рисовать до двух ночи, — внутри становилось все тише. Пустота заполняла ее, как вода заполняет трещины в асфальте. Сначала незаметно, потом все быстрее. Она вставала в шесть утра, пока мама еще спала. Весы показывали сорок семь и двести. Лата смотрела на цифры, и на губах появлялась улыбка — тонкая, бледная, похожая на шрам. Сорок семь. Когда она начинала, было пятьдесят четыре. Семь килограммов. Целая жизнь, которую она вырвала из себя по кусочкам. Она поворачивалась к зеркалу — тому, что висело на дверце шкафа, — и смотрела на себя долгим, изучающим взглядом. Девочка в отражении была почти чужой. Щеки впали, скулы выступали резко, как у куклы. Глаза — голубые, раньше большие и яркие — теперь казались слишком крупными для лица, окруженные синевой недосыпа. Шея стала длиннее, тоньше, и на ней проступали жилки, когда Лата поворачивала голову. Она провела пальцами по ключицам — они выступали отчетливо, как камешки под кожей. Потом по ребрам — их можно было пересчитать, не напрягаясь. Потом по талии — она стала узкой, почти хрупкой. Идеально, — подумала Лата. — Еще немного. Еще чуть-чуть. Она оделась в школьную форму. Юбка, которая раньше обтягивала бедра, теперь висела свободно, и Лате пришлось затянуть ремень на две дырочки больше, чем в сентябре. Поверх — пиджак, который скрывал руки. Руки она ненавидела больше всего. Там, на предплечьях, кожа была тонкой, почти прозрачной, и вены проступали синими змейками. Это было красиво — она считала, что красиво, — но другие могли заметить. Спросить. Увидеть. А нельзя было, чтобы видели.

***

В школе Лата села за парту, достала тетрадь, положила на стол яблоко — дежурное, ритуальное, которое она носила с собой уже третью неделю. Яблоко высохло, сморщилось, но она не выбрасывала его. Оно стало частью ритуала: яблоко в рюкзаке означало, что она контролирует себя. Что она не съест лишнего. — Лата, ты чего такая бледная? — спросила Настя, садясь рядом. — Ты болеешь? — Немного, — ответила Лата. — Простудилась, наверное. — А ты к врачу сходила? — Настя нахмурилась. — У тебя под глазами круги, и губы синие какие-то. — Это холодно просто, — Лата улыбнулась. — На улице же минус. Настя посмотрела на нее с сомнением, но не стала допытываться. Она вообще редко допытывалась — слишком была занята своей жизнью, своими делами, своим К., который теперь каждое утро встречал ее у школы и провожал после уроков. Лата смотрела на них со стороны, и это было как смотреть фильм, в котором у нее нет роли. К. открывал Насте дверь, а не ей, нес ее рюкзак, смеялся над ее шутками. Настя поправляла его кудри, когда они падали на глаза, и К. смотрел на нее так, что Лате хотелось закрыть лицо руками. Если бы я была красивой, — думала Лата. Если бы я была высокой. Если бы у меня были зеленые глаза и русые волосы. Если бы я не была коровой. Она смотрела на свои руки — маленькие, бледные, с синими венами. Проводила пальцем по выступающей косточке запястья. Но я хотя бы худая. Я хотя бы становлюсь меньше.

***

В столовой на большой перемене Лата сидела с подносом, на котором лежал бутерброд, который она не собиралась есть. Настя уплетала пирожок, запивая его чаем, и рассказывала что-то про новую учительницу по математике. — Ты слушаешь? — спросила Настя, заметив, что Лата смотрит в окно. — Да, — Лата вернулась взглядом к подруге. — Прости, задумалась. — Ты какая-то отстраненная в последнее время, — Настя отодвинула пустую кружку. — У тебя точно все нормально? — Точно, — Лата улыбнулась. — Просто устаю много. — Может, тебе к врачу все-таки сходить? — Настя наклонилась, вглядываясь в ее лицо. — Ты очень бледная. И похудела сильно. — Это хорошо, — тихо сказала Лата. — Что? — Ничего, — она взяла бутерброд, сделала вид, что откусывает, и положила обратно. — Я схожу к врачу. На следующей неделе. Настя, кажется, поверила. Она улыбнулась, схватила Лату за руку и потащила к выходу из столовой. — Пошли, там К. ждет, мы в кино собираемся в субботу, ты с нами? — Не могу, — быстро ответила Лата. — У меня… дела. — Какие дела? — Настя удивилась. — Ты вечно занята. — Рисую, — соврала Лата. — Заказ есть. Это была полуправда. Она действительно рисовала — но не заказы, а свои рисунки, которые потом рвала на мелкие кусочки и выбрасывала в мусорку. Девочек без лиц. Деревья без листьев. Дома без окон. Настя вздохнула, но не стала настаивать. — Ладно, тогда в следующий раз. Они вышли в коридор, и Лата увидела К. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и листал что-то в телефоне. Увидев Настю, улыбнулся — той улыбкой, от которой у Латы сжималось сердце. — Привет, — сказал он, и его взгляд скользнул по Насте, потом по Лате — равнодушно, как по стене. — Идем? — Идем, — Настя взяла его под руку. — Лата, ты точно не с нами? — Точно, — Лата выдавила улыбку. — Идите, я потом. Они ушли. К. что-то говорил Насте, наклоняясь к ее уху, и она смеялась, откидывая голову. Лата смотрела им вслед, чувствуя, как в груди разливается что-то холодное, тяжелое, как свинец. Она пошла в туалет. Закрылась в кабинке. Села на крышку унитаза, обхватив колени руками, и сидела так, пока не прозвенел звонок. Я не существую для него, — думала она. Я никогда не буду существовать. Потому что я маленькая. Потому что я некрасивая. Потому что я толстая. Она провела рукой по животу. Он был плоским — она добилась этого. Почти плоским. Но не совсем. Не так, как у Насти. Не так, как у тех девчонок с обложек, которых она рассматривала по ночам, увеличивая фото, изучая каждую линию, каждую косточку. Еще немного, — пообещала она себе. — Еще немного, и я стану достаточно хорошей.

***

Декабрь принес снег и предновогоднюю суету. Школу украсили гирляндами, в коридорах повесили плакаты с поздравлениями, на окнах нарисовали снежинки. Лата шла по коридору, и ее шаги тонули в шуме голосов, смеха, топота. Она чувствовала себя призраком. Проходила сквозь толпу, не касаясь, не оставляя следа. Ее никто не замечал — и это было правильно. Это было то, чего она добивалась. Весы показывали сорок шесть. Сорок шесть килограммов при росте сто пятьдесят один сантиметр. Лата смотрела на цифры и чувствовала гордость. Она сделала это. Она контролировала свое тело так, как не могла контролировать ничего в своей жизни. Но контроль требовал жертв. Она уставала быстрее, чем раньше. Поднимаясь по лестнице в школу, она останавливалась на каждой площадке, чтобы отдышаться. На уроках ей было холодно, даже когда батареи работали на полную. Она носила под формой две кофты, но все равно мерзла, и пальцы синели, когда она писала в тетради. Волосы, каштановые, густые, которые раньше были ее гордостью, теперь выпадали. Лата смотрела на расческу после того, как причесывалась, и видела на ней длинные пряди. Она собирала их пальцами, сжимала в комок и выбрасывала в мусорное ведро, надеясь, что мама не заметит. Кожа стала сухой, шелушилась на скулах и на руках. Ногти слоились, ломались, и Лата подстригала их коротко, чтобы не привлекать внимания. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что она не могла остановиться. Даже когда хотела. Даже когда в какой-то момент — на секунду, на миг — она смотрела на свою пустую тарелку и чувствовала, как желудок сводит голодом, а в голове пульсирует слабость, и думала: может, сегодня я съем? Может, сегодня можно? Она ела. Садилась за стол, брала вилку, подносила ко рту. Еда была вкусной — горячей, соленой, настоящей. И на секунду ей становилось легче. Тепло разливалось по телу, и она чувствовала себя почти нормальной. А потом включался голос. Тот самый, который жил в ней уже год. Он говорил: ты слабая. Ты сорвалась. Ты толстеешь прямо сейчас, каждым куском, каждой крошкой. Ты снова становишься коровой. И она шла в ванную. Каждый вечер. Иногда два раза. Иногда три. Она научилась делать это так, что не оставалось следов. Вода — громко, чтобы заглушить звуки. Унитаз — чистый, протертый после каждого раза. Зубы — почищены, чтобы не пахло. Полотенце — свежее, чтобы не осталось влаги на лице. Она стала экспертом в искусстве исчезновения.

***

В середине декабря мама заметила. Это случилось в субботу, когда Лата сидела на кухне с кружкой чая. Она пила чай с мятой — без сахара, без печенья, просто горячую воду с листочками, которые плавали на поверхности, как маленькие лодочки. — Лата, — сказала мама, садясь напротив. — Ты похудела. Лата подняла голову. В голосе мамы не было тревоги — скорее, любопытство. — Да, немного, — ответила Лата. — Не немного, — мама покачала головой. — Сильно. Ты вообще ешь? — Ем, — Лата сделала глоток чая. — Просто стала следить за питанием. — Молодец, — мама улыбнулась, и Лата почувствовала, как внутри что-то сжимается. — А то я смотрю на тебя в последнее время — совсем расплылась. А теперь вон какая стройная стала. Расплылась. Лата сжала кружку так, что пальцы побелели. — Спасибо, — сказала она. — Только не переусердствуй, — добавила мама, вставая. — А то будешь как спичка — кому такая нужна? Она ушла на кухню готовить обед, оставив Лату сидеть с кружкой остывшего чая. Лата смотрела в стену и чувствовала, как слова мамы въедаются под кожу. Расплылась. Стройная. Не переусердствуй. Кому такая нужна. Как можно быть одновременно и слишком толстой, и слишком худой? Как можно одновременно хвалить и пугать? Лата не знала. Она знала только, что должна продолжать. Должна стать еще меньше. Еще незаметнее. Чтобы никто не мог сказать ни «расплылась», ни «спичка». Чтобы она стала просто… ничем.

***

В тот вечер она не пошла в ванную. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной мама разговаривает по телефону с тетей. — Да, похудела, — говорила мама. — Я так рада, а то она у меня в последнее время совсем толстая была. Теперь вон какая красавица. Красавица. Лата закрыла глаза. Слово было теплым, но почему-то обжигало. Она вспомнила, как в детстве мама называла ее «мой маленький цветочек». Как гладила по голове, когда Лата плакала. Как говорила: «ты у меня самая красивая». Когда это изменилось? Когда мама перестала видеть в ней цветок и начала видеть только то, что нужно исправить? Лата не знала. Может быть, всегда. Может быть, мама всегда хотела, чтобы она была другой — выше, стройнее, светлее. И только теперь Лата наконец начала соответствовать. Она встала, подошла к зеркалу. Девочка в отражении была бледной, с впалыми щеками и синими кругами под глазами. Волосы висели тусклыми прядями, кожа на скулах шелушилась. Красавица, — повторила она про себя. — Мама сказала, красавица. Она улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но это было не важно. Она нравилась маме. Она становилась правильной. Она становилась той, кого можно любить.

***

В последний учебный день перед каникулами в классе устроили чаепитие. Учительница принесла торт, конфеты, мандарины. Все смеялись, болтали, обменивались подарками. Лата сидела за своей партой, сжимая в руках маленький пакетик с рисунком, который она нарисовала для Насти. На рисунке был городской пейзаж — их район, школа, деревья, покрытые снегом. Лата рисовала его три ночи, стараясь, чтобы каждая деталь была идеальной. — Ой, какая красота! — Настя развернула рисунок, и ее глаза засияли. — Ты сама нарисовала? — Да, — Лата улыбнулась. — Тебе нравится? — Очень! — Настя обняла ее, и Лата почувствовала, как тепло ее тела, запах яблочного шампуня, силу ее рук. — Ты такая талантливая, Лата. Правда. Лата хотела ответить, но в этот момент к Насте подошел К. с подарком — маленькой коробочкой, перевязанной лентой. — Это тебе, — сказал он, и его голос был тихим, немного смущенным. Настя взяла коробочку, открыла. Внутри лежала подвеска — маленькое серебряное сердечко на тонкой цепочке. — Ой, — Настя покраснела. — К., спасибо. Она… она красивая. — Я хотел… — К. замолчал, посмотрел на Настю, потом перевел взгляд на Лату — на секунду, равнодушно — и снова на Настю. — Я хотел спросить, может, пойдешь со мной на каток? Завтра? Лата смотрела, как Настя краснеет, как К. ждет ответа, как его пальцы сжимают край стола. Она смотрела и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не больно. Не громко. Просто — щелчок, и все. — Конечно, — сказала Настя. — С удовольствием. К. улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Насти. И Лата поняла, что больше никогда не увидит этой улыбки, обращенной к себе. Не потому, что она недостаточно худая. Не потому, что она недостаточно красивая. А потому, что она — не Настя. И никогда ею не будет. Она встала из-за парты, сказала, что ей нужно в туалет, и вышла в коридор. В коридоре было пусто и тихо. Лата прислонилась к стене, закрыла глаза. В голове было пусто — не больно, не обидно, не горько. Просто пусто. Как в желудке. Как в ней самой. Она пошла в туалет. Закрылась в кабинке. Села на пол, обхватив колени, и сидела так, пока не прозвенел звонок, возвещающий конец праздника.

***

Дома Лата не пошла ужинать. Сказала маме, что наелась в школе, и закрылась в комнате. Она достала альбом и начала рисовать. Девочку — маленькую, худую, с огромными глазами и длинными волосами. Девочку, которая стояла одна на пустой улице, а вокруг падал снег, и никого не было рядом. Она рисовала долго, до темноты. А когда закончила, посмотрела на рисунок и поняла, что нарисовала себя. Ту, которая осталась. Ту, которую никто не видит. Ту, которую никто не выберет. Она отложила альбом, легла на кровать и свернулась калачиком. Завтра Настя пойдет на каток с К. Они будут кататься, держаться за руки, смеяться. А Лата будет лежать здесь, пустая, легкая, невидимая. Но я хотя бы худая, — подумала она. — Я хотя бы стала меньше. Я хотя бы не корова. Она провела рукой по ребрам, пересчитала их. Один, два, три, четыре, пять. Они выступали отчетливо, и это было хорошо. Это было правильно. Это было все, что у нее осталось.