Глава 2. Ритуал.

«Вода в ванной течет громко. Я включаю ее на полную, чтобы никто не слышал. Вода — моя сообщница. Она уносит все, что я не хочу в себе оставлять».

***

В следующий раз это случилось через три дня. Лата не планировала. Она вообще старалась не думать о том, что сделала в тот вечер, когда мама жарила картошку. Она засунула это воспоминание в самый дальний угол сознания, завернула в пленку стыда и убрала подальше. Но оно не исчезло. Оно жило там, тихое, терпеливое, и ждало. В среду на обеде в столовой давали макароны с сыром. Лата смотрела, как Настя ест свою порцию, как сыр тянется золотистыми нитями, как Настя облизывает ложку, смеясь чему-то. И вдруг захотела. По-настоящему, по-животному, так, что свело желудок. Она взяла поднос, взяла порцию, села за стол. — О, ты решила поесть? — удивилась Настя. — А то я уже думала, ты на голодном пайке сидишь. — Просто захотелось, — сказала Лата, поднося ложку ко рту. Макароны были вкусными — горячими, сырными, солоноватыми. Лата съела половину порции, и в какой-то момент наткнулась на свой отраженный взгляд в темном окне. Девочка в отражении ела. Жирная девочка. Та, которую она пыталась убить. Ложка замерла на полпути. — Ты чего? — спросила Настя. — Ничего, — Лата отодвинула тарелку. — Наелась. Она выбросила остатки в мусорку, но было поздно. Половина порции уже была внутри. Половина порции макарон, сыра, масла — всего того, что превращалось в жир, в мягкость, в корову. Она продержалась до конца уроков. Сидела на литературе, сжимая ручку, считая минуты. На истории рисовала в тетради круги — пустые, бесконечные круги, которые уходили в никуда. На биологии смотрела на таблицу строения человека и думала о том, как легко, наверное, быть скелетом. Только кости. Никакого жира. Никакой мягкости. Дома она заперлась в ванной, опустилась на колени перед унитазом и сделала это снова. Теперь она знала, как. Глубже. Сильнее. Не бояться рвотного рефлекса, а идти в него, продавливать, заставлять тело слушаться. Получилось быстрее, чем в первый раз. И легче. И чище. Лата сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и чувствовала, как слезы текут по щекам. Она не знала, плачет ли от облегчения или от того, что сделала это снова. Может быть, и то, и другое. Она посмотрела на свои руки. Пальцы были мокрыми, пахли кислотой и ромашковым мылом. Она поднесла их к лицу, вдохнула. Запах был чужим. Как и она сама.

***

К концу октября это стало ритуалом. Лата выработала систему. Завтрак — чай, можно с ложкой меда, чтобы не падать в обморок на первом уроке. В школе — яблоко, которое она носила в рюкзаке, но не ела, или бутылка воды, которую можно пить бесконечно. Дома — ужин с семьей, потому что если не сесть за стол, мама начнет задавать вопросы. Но после ужина — ванная. Каждый вечер. Как чистка. Как очищение. Она научилась делать это тихо. Включала воду, чтобы заглушить звуки. Закрывала дверь на щеколду. Протирала унитаз после каждого раза, чтобы мама не заметила. Выбрасывала мусор в контейнер за домом, чтобы в ванной не пахло. Она научилась есть так, чтобы это не вызывало подозрений. Маленькие порции, медленно, с видом, что она наслаждается. Комплименты маме: «Как вкусно, спасибо». А потом — ванная. Весы показывали сорок восемь и триста. Лата смотрела на цифры и чувствовала, как внутри распускается что-то теплое, липкое, похожее на счастье. Работает. Это работает. Она провела рукой по ребрам. Они выступали. Она провела пальцами по ключицам — они тоже стали заметнее. Она посмотрела на запястья — косточки выпирали, когда она сгибала руку. Я становлюсь меньше, — думала она. Я становлюсь невидимой. Она не знала, что невидимость — это не спасение.

***

В школе начали замечать. — Ты похудела, — сказала Настя, разглядывая ее на перемене. — Сильно. — Да так, — Лата пожала плечами. — Просто перестала есть сладкое. — Молодец, — Настя улыбнулась. — Я тоже хочу, но у меня силы воли нет. Ты как это делаешь? Я встаю на колени перед унитазом каждый вечер и вырываю из себя все, что съела, — чуть не сказала Лата. Но вместо этого улыбнулась той же дежурной улыбкой. — Просто не покупаю, — ответила она. — А мне мама говорит, что надо следить за фигурой, — Настя вздохнула. — Говорит, что я вон какая высокая, если еще растолстею, буду как шкаф. Лата посмотрела на Настю. Высокую, стройную, с тонкими руками и длинной шеей. «Как шкаф» — сказала мама. Лата вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то темное, липкое. Не злость. Не зависть. Что-то хуже. Если она считает себя толстой, что тогда я? — Ты не толстая, — сказала Лата, и это было правдой. Но правда почему-то не делала легче.

***

В ноябре Лата увидела К. после школы. Он стоял у выхода, под козырьком, прячась от дождя. Его темно-русые кудри намокли, прилипли ко лбу, и он смахивал их рукой, нетерпеливо, по-мальчишечьи. Рядом с ним стояла Настя. Они о чем-то говорили — К. наклонился к ней, что-то сказал, и Настя засмеялась, запрокинув голову. Лата остановилась за углом, невидимая. Смотрела, как К. берет рюкзак Насти, как они идут вместе, как его рука касается ее спины, когда они переходят дорогу. Простое, случайное движение. Но для Латы оно было как нож. Она стояла под дождем, чувствуя, как вода стекает по лицу, смешиваясь со слезами, которых она не замечала. Она смотрела им вслед и думала о том, что никогда не будет такой, как Настя. Никогда не будет высокой, стройной, с длинными волосами и зелеными глазами. Никогда не будет стоять рядом с К. и смеяться его шуткам. Она будет только маленькой, невидимой, пустой. Но если я не могу быть красивой, — думала она, идя домой, — я могу быть маленькой. Я могу быть такой маленькой, что меня не будет видно. Я могу исчезнуть.

***

Дома она не пошла на кухню. Сказала маме, что не голодна, и закрылась в комнате. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену. Потом взяла альбом. Рисование всегда было ее убежищем — с детства, когда она не умела говорить о том, что болит, она рисовала. Сегодня она взяла карандаш и начала рисовать девочку. Маленькую, с тонкими руками, с ключицами, которые выступают из-под кожи, с ребрами, которые можно пересчитать. Девочку, которая почти исчезла. Она рисовала долго, до темноты, пока за окном не зажглись фонари. А потом посмотрела на рисунок и поняла, что нарисовала себя. Ту, кем она хотела стать. Ту, которая больше не будет чувствовать боли. Потому что ее не будет. Лата закрыла альбом, легла на кровать и свернулась калачиком. Желудок был пустым, и это было хорошо. Это был контроль. Это была победа. Но почему-то победительницей она себя не чувствовала.