Пролог.

Подставлю ладони, их болью своей наполни,

Наполни печалью, страхом гулкой темноты.

И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает,

И жизнь разбивает все надежды и мечты.

— «Потерянный рай» — Ария.

Конец восьмидесятых и начало девяностых — это не про красивую жизнь с американских постеров, где стройная блондинка белоснежными зубами в улыбке светит, стоя на фоне придорожной забегаловки, в откровенной форме и на роликах, с подносом зазывая зайти внутрь. Это не про пальмы, песок и не про «California dreams», играющий по радио серебристого феррари, быстро гонящего по магистрали. Конец восьмидесятых и начало девяностых — это про людей. Людей, которые выживали, как могли. Стояли в очереди с талончиками за хлебом — и в мороз, и в светлое утро, где пахнет горькой пылью и отчаянием. Люди, которые были как тени — уставшие, измученные. В их глазах отражалась вся тяжесть того времени. Те, кто кипятили воду в чёрных, от копоти, чайниках, чтобы принять ванну и почувствовать хоть какие-то крупицы тепла. Ждали родных с фронта, молясь, чтобы не получить в один прекрасный день белый конверт с печальным извещением, после которого останется лишь дыра в сердце на долгие, долгие годы. Это — грязные тротуары с трещинами, из которых торчит трава. Это — мрачные дворы и серые панельки, где глухие окна смотрят пустыми глазами, украшенные старыми белыми шторками в цветочек. Это — про тех, кто стоял на распутье, играл со своей совестью в салки. Надежда или страх, честь или соблазн. Поставить всё, что есть: принципы, правила и даже жизнь — на кон, но рискуя потерять всё. Жить честно, но бедно, радоваться мелочам — кусочку хлеба, теплоте дома и слову «жив-здоров». Или наконец-то увидеть что-то большее, чем сталинские панельки, уставшие, сломленные лица, — увидеть горизонт, не через глухие окна и бетонные стены. И вдруг, может, тогда и калифорнийская мечта — сияющая и далекая — станет реальностью, хоть бы на мгновение.