Глава 2. Мой дорогой...

      Сид не знал. Он понятия не имел, насколько сумасшедшей ты была. Он понятия не имел, что от одного только взгляда на него, кашлявшего кровью и ничком лежавшего в собственной постели, твоё тело содрогалось от приятной, искрящейся дрожи. Не замечал, как твои губы невольно изгибались в улыбке, пока ты заботилась о нём — а ему делалось всё хуже и хуже.       Ты была полна решимости помочь ему. Сохранить ему жизнь.       Каждый раз, когда он, снедаемый лихорадкой, тихо скулящий и трясущийся от болезненного изнеможения, устраивался на твоих коленях, ты не могла игнорировать распускавшийся внизу живота жар. Его веки трепетали от беспокойного сна, а глаза из-за залегших под ними тёмных кругов напоминали впадины.       Всякий раз ты не могла удержаться, чтобы не приласкать его бледное лицо, веснушки, покрывавшие кожу головы и рук — рассыпчатые и частые. Как пятна крови вокруг его рта. И, о, какими же очаровательными, манящими становились его губы под этой тонкой красной пленкой!.. Даже несмотря на то, что они пошли трещинами из-за обезвоживания. Его кожа постоянно блестела от пота — и всё же в твоих глазах он по-прежнему оставался ослепительно прекрасным.       Он был центром твоего мира. Каждая секунда, каждая мысль была наполнена только им, даже в свободные от забот дни.       Ты знала причину его постоянных болезней. Знала, где и как он их получает. Однажды ты наткнулась на его иглы и с тех пор была одержима. Давала ему их по первому требованию. Помогала делать инъекции, когда его руки тряслись слишком сильно.       Вы стоили друг друга. Идеальное сочетание. Он был болен физически, ты — морально. И ты была готова на всё, чтобы это сохранить. Сохранить его.       Даже если для этого потребуется отравить его еду.       Раньше ты уже делала это, и сделала бы снова. Что угодно, только бы сохранить ему жизнь. Сделать его своим, окончательно и бесповоротно.       И никто ни о чём не догадывался. Сид ни о чём не догадывался. Он понятия не имел, насколько глубоко проросли корни вашей общей болезни. Понятия не имел, насколько безумна ты была. Он видел лишь твою очаровательную улыбку и слышал тихое напевание, с которым ты шла по жизни.       В заботе о Сиде не было ничего сложного. Каждую вещь, которую он не мог сделать сам, ты с охотой выполняла за него. Ещё одна часть жизни, перешедшая под твой полный контроль. Ещё одна деталь, делавшая его твоим.       Каждый день, как доведённый до абсолюта часовой механизм, ты поднималась с постели, убирала за ним кровь и рвоту, и помогала принять душ. И сердце всякий раз сжималось от безумия — сладкого, тёплого, удушающего безумия, пока ты одевала его, точно куклу, и причесывала волосы.       Самые лучшие мгновения наступали по утрам, когда он был настолько слаб, что не мог поесть сам. Тогда ты с радостью ему помогала. Шептала ласковые слова одобрения, неспешно, ложка за ложкой, помогая ему расправиться с завтраком. Блюдом, сделанным исключительно из любви — и яда. Зная, что позднее его вырвет всем съеденным. Зная, что он так и останется слабым, зависимым.       И только убедившись, что он сыт и готов к новому дню, ты брала его щеки в ладони, и нежный шёпот окружал вас двоих:       — Мой дорогой…       Ты провожала его и знала, что он вернётся спустя несколько часов, сгораемый от лихорадки, трясущийся, как осиновый лист на ветру. Знала, что он вновь будет умолять о новой инъекции, о болезни, о твоём внимании и любви. Об удушающем безумии.       О твоём нежном, любящем безумии.