Часть 2. Смирение

Гул в ушах стал почти невыносимым, когда я, пошатываясь, свернула к главной лестнице. Мой разум лихорадочно перебирал варианты: галлюцинации? посмертие? изощренная пытка Пожирателей? Но камень под босыми ногами был слишком холодным, а запах старой полировки и воска — слишком настоящим. На верхней площадке лестницы я едва не врезалась в человека. — Мисс! Ну что же вы, право слово, в таком виде... Вам же строго-настрого запретили вставать! Я подняла глаза, ожидая увидеть Альбуса Дамблдора. Мои губы уже были готовы вымолкнуть его имя, как единственную молитву, но слова застряли в горле. Это был не он. Передо мной стоял невысокий, хрупкий старик в пышной мантии цвета спелой сливы. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, напоминало высохшее яблоко, а жиденькие белые волосы пушистым нимбом окружали лысину. На носу сидели очки в толстой золотой оправе, за которыми блестели выцветшие, но добрые глаза. Армандо Диппет. Я видела его портрет в кабинете директора... тысячи раз. Но сейчас он был жив. Он дышал. Он хмурился, глядя на меня. — Директор... — мой голос сорвался на шепот. — Что происходит? Где... где все? — «Все» на своих местах, милочка, — Диппет мягко, но настойчиво взял меня за локоть, разворачивая обратно к Больничному крылу. — И вам тоже следует быть на месте. Вас нашли сегодня на рассвете, прямо на крыльце замка. Без сознания, в совершенно немыслимой одежде... Мадам Селвин была крайне обеспокоена вашим состоянием. Контузия, магическое истощение — удивительно, как вы вообще выжили. Я слушала его, и мир вокруг начал медленно рассыпаться на куски. — Нашли? — тупо повторила я. — На крыльце? — Именно. Мы уже направили уведомление в «Ежедневный пророк». Дали объявление: молодая ведьма, примерно семнадцати лет, найдена при странных обстоятельствах... — Диппет поправил очки. — Мы описали ваши приметы, хотя, признаться, ваш гардероб поставил нас в тупик. Возможно, ваши родственники откликнутся. Сейчас, в сорок шестом, после войны с Гриндевальдом, столько потерянных семей... В сорок шестом. Эти три слова ударили меня сильнее, чем любое заклинание Волан-де-Морта. Внутри всё просто оборвалось. Сорок шестой год. Я замерла, не в силах сделать больше ни шагу. Директор что-то продолжал говорить про «безопасность Хогвартса» и «необходимость отдыха», но я его уже не слышала. Это не был сон. Это не было Больничное крыло после битвы. Я... я была в прошлом. На пятьдесят два года назад. До рождения Гарри. До рождения моих родителей. До всего того кошмара, который я только что — всего несколько минут назад — называла своей жизнью. Внутри меня поднялась волна такого дикого, первобытного ужаса, что я едва не задохнулась. Хотелось кричать, вцепиться в плечи этого старика и трясти его, пока он не признается, что это злая шутка. Но я только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. — Мисс? С вами всё в порядке? Вы побледнели еще сильнее, — встревоженно произнес Диппет. — Сорок шестой... — наконец выдавила я. — Вы сказали... сейчас лето сорок шестого года? — Ну разумеется, дитя мое. Июнь заканчивается, — он сочувственно покачал головой. — Видимо, удар был сильнее, чем мы думали. Память — штука хрупкая. Ничего, мадам Селвин поставит вас на ноги. А пока — в постель! Он осторожно подтолкнул меня к дверям, а я шла, чувствуя, как мои ноги наливаются свинцом. Каждое слово директора звучало в голове как похоронный звон. 1946 год. Я одна. В прошлом. Без друзей. Без плана. Я лежала, уставившись в одну точку на потолке. Там, в переплетении каменных трещин, я пыталась разглядеть хоть какой-то смысл, хоть одну логическую зацепку, но видела только серую, холодную пустоту. Мир за пределами этой кровати перестал существовать. Время превратилось в густой, липкий кисель. Я не знала, сколько прошло часов или дней. Ко мне приходили домовики — крошечные существа в чистых наволочках, совсем не похожие на измученного Кикимера или свободного Добби. С тихим хлопком они оставляли на тумбочке подносы: овсянку с медом, от которой тошнило одним своим запахом, румяные тосты, казавшиеся мне кусками картона, и тыквенный сок. Иногда я заставляла себя съесть ложку каши. Она была безвкусной, словно я жевала мокрый пепел. Еда не давала сил, она просто ложилась тяжелым комом в желудке, напоминая о том, что мое тело всё еще зачем-то продолжает жить, пока душа осталась там, под обломками замка в 1998-м. Я закрывала глаза, и тут же видела вспышки: изумрудный свет «Авады», искаженное лицо Беллатрисы, глаза Рона, полные слез, и тот проклятый граммофон, играющий джаз в пустом классе. Саксофон всё еще звучал в моей голове, переплетаясь с грохотом сегодняшнего грома.Погода резко испортилась. Ясное июньское небо затянуло иссиня-черными тучами, и на Хогвартс обрушился ливень. Тяжелые капли с силой барабанили по стеклу, словно пытаясь пробиться внутрь и утопить меня в этой меланхолии. Вспышки молний на мгновение озаряли палату, выхватывая из темноты пустые соседние койки. — Мисс? Вы меня слышите? — над кроватью снова возникло лицо мадам Селвин. Она была доброй, эта женщина из прошлого, но её голос раздражал меня, как скрип несмазанных петель. Она пыталась поить меня укрепляющими настоями, поправляла подушки и что-то бесконечно говорила о «шоке» и «амнезии». Я не отвечала. Я просто не могла заставить свои связки издать хоть звук. Любое слово казалось слишком тяжелым, слишком настоящим.Я провалилась в тяжелое забытье, когда сквозь шум дождя до меня долетели приглушенные голоса. Они доносились из-за ширмы, у поста медсестры.— ...никаких улучшений, Армандо, — это был голос мадам Селвин, теперь встревоженный и резкий. — Она не реагирует на внешние раздражители. Она ест ровно столько, чтобы не умереть с голоду, и целыми днями смотрит в стену. Это не просто шок. Это глубочайшее магическое истощение в сочетании с полным распадом личности.— Вы думаете, это проклятие? — голос Диппета звучал глухо. — Я думаю, что её разум заперт где-то внутри. Если она не заговорит в ближайшие сорок восемь часов, я не смогу держать её здесь. В Хогвартсе нет условий для лечения подобных психомагических травм. Наступила пауза, прерываемая лишь раскатом грома где-то вдалеке. — Вы предлагаете отправить её в больницу Святого Мунго? — спросил директор. — Боюсь, у нас нет выбора. Отделение для душевнобольных — единственный вариант. Там специалисты по необратимым заклятиям памяти и... ну, вы понимаете. Она молода, жаль её, но мы не знаем, кто она и на что способна. Её присутствие здесь начинает беспокоить попечителей. «Святой Мунго... Отделение для душевнобольных...» — эти слова прорезали мою апатию, как острый скальпель. Я вспомнила родителей Невилла. Алису и Фрэнка Лонгботтомов, которые годами смотрели в пустоту, не узнавая собственного сына. Вспомнилось их бессмысленное мычание и пустые глаза. Ужас, ледяной и острый, наконец-то пробил броню моего оцепенения. Если меня закроют в Мунго в 1946 году, я никогда не выберусь. Я стану просто еще одной безымянной пациенткой, «девушкой с крыльца», и история пойдет своим чередом —мои друзья погибнут, а я буду пускать слюни на подушку в палате с мягкими стенами. Пальцы под одеялом судорожно сжались, впиваясь ногтями в ладони. Боль была резкой, отрезвляющей. Нет. Только не это.Я медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, повернула голову в сторону голосов. Шея хрустнула. — Я... — мой голос был похож на шелест сухой листвы, но в тишине палаты он прозвучал как выстрел. Разговор за ширмой мгновенно прекратился. Послышались поспешные шаги.Я сглотнула, чувствуя, как пересохшее горло царапает резкая боль. Директор Диппет и мадам Селвин подались вперед, их лица выражали смесь надежды и профессионального любопытства. — Расскажите нам, дитя, — мягко произнес Диппет, — кто вы? Откуда пришли?Я сделала глубокий вдох. Моя ложь должна была быть безупречной, прошитой нитями правды, чтобы она не развалилась при первом же прикосновении. Я вспомнила те месяцы, что мы провели с Гарри и Роном в палатке — холод, вечный голод, страх каждого шороха. Мне не нужно было играть роль жертвы войны. Я ею и была. — Моя семья... — голос дрогнул, и это было по-настоящему. — Их больше нет. Всех убили... там, на континенте. Я опустила глаза, делая вид, что борюсь со слезами. — Мы долго бежали. Я пряталась в лесах... месяцами. В страхе, что они найдут и меня. Я даже не знала, что Гриндевальд повержен, — я запнулась на этом имени, понимая, что для них это главный враг, а для меня — лишь строчка в учебнике. — Я просто шла вперед, пока не увидела башни. Я думала, это очередное видение от голода... а потом очнулась здесь. — А ваша школа? — спросила мадам Селвин, промакивая глаза платком. — Где вы учились? Я сделала паузу, имитируя тяжелое воспоминание. — Шармбатон, — выдохнула я. Это было идеально. Школа во Франции сильно пострадала от войны, архивы могли быть уничтожены, а мой французский был достаточно хорош, чтобы сойти за правду. Я почувствовала, как внутри всё сжалось от страха выдать себя, но Диппет лишь сочувственно закивал. Он не был Дамблдором. В его глазах не было того пронизывающего рентгеновского луча, который видел тебя насквозь. Он видел лишь несчастную сироту, одну из тысяч «перемещенных лиц» той эпохи. — Бедное, бедное дитя... — вздохнул директор. — Не беспокойтесь ни о чем. Хогвартс не бросает магов в беде. Следующие дни прошли как в тумане, но это уже была не та мертвая апатия. Это была подготовка. Мне принесли одежду — домовики нашли в старых запасах несколько платьев, которые выглядели так, будто принадлежали какой-то знатной, но обедневшей семье. Шерсть, хлопок, строгие силуэты 40-х годов. Когда я впервые надела темно-синее платье с белым воротничком, я едва узнала себя в зеркале. Исчезла девочка-подросток в джинсах и толстовке. На меня смотрела молодая женщина с печальными глазами, запертая в чужом времени.Мадам Селвин помогла мне привести в порядок волосы, укротив мои безумные кудри в аккуратную прическу, модную в эти годы.— Вот так, мисс Грейнджер — я решила оставить свою фамилию, она звучала достаточно по-британски. — Вы выглядите чудесно. Директор распорядился выдать вам небольшое пособие из фонда помощи беженцам. У нас есть пара наводок на работу в Лондоне — в одной из магических библиотек или лавок в Косом переулке. Мы подыщем вам жилье. Я искренне поблагодарила её, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Эти люди были так добры к незнакомке. — И еще одно, — Диппет заглянул ко мне вечером, когда я уже собирала свои немногочисленные вещи. — Завтра у нас выпускной бал. Прощальный вечер для седьмых курсов. Вы слишком долго были в тени, мисс Грейнджер. Вам нужно увидеть, что жизнь продолжается. Я настаиваю, чтобы вы присутствовали. Это будет прекрасный повод познакомиться с вашими сверстниками в мирной обстановке.Сердце пропустило удар. Выпускной. — Я... я буду очень рада, директор, — ответила я, хотя внутри всё кричало от предчувствия чего-то неизбежного.За окном дождь наконец прекратился, оставив после себя запах свежести и мокрого камня. Я знала, что завтрашний вечер не будет просто балом. Это будет мой первый настоящий шаг в логово зверя. И на этот раз у меня не было плана Гарри. Только моё платье, моя палочка и знание будущего, которое я, возможно, должна была изменить. Или окончательно разрушить. Ночь прошла в лихорадочной бдительности. Я лежала в постели, которая казалась слишком мягкой, слишком безопасной, и слушала, как за окном шепчет ветер. Сон отказывался приходить. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: лица погибших, отчаяние Гарри, улыбка Дамблдора, и этот юноша с ледяными глазами, которого я встретила в коридоре.Я всё ещё не могла поверить, что всё это — реальность. 1946 год. Мои друзья — дети, еще не знающие о грядущем кошмаре. А я... я здесь, пришелец из будущего, с грузом знаний, который может меня уничтожить.Завтра поезд. Поезд, который увезет меня прочь из этого замка, прочь отсюда... или, скорее, прочь от них. Я должна была быть благодарна за это прикрытие, за это временное пристанище. Я собиралась найти работу, узнать, как тут всё устроено, и... и что? Как я могла повлиять на ход событий? Как предотвратить ту войну, которая ещё даже не началась? Накануне выпускного, когда солнце уже клонилось к закату, я сидела у окна своей комнаты, всё ещё в старом, но уже отремонтированном платье. Дождь, кажется, отступил, и над замком расстилался нежный розово-золотой закат, такой же, как тот, что я видела в первый день.И тут, словно призрак из моего настоящего, он появился снова.Я сидела на подоконнике, наблюдая за учениками, которые беззаботно прогуливались по лужайке. Вдруг моё внимание привлекла фигура, выходящая из тени арки. Он был одет в строгую черную мантию, его волосы аккуратно зачесаны, а шаг — уверенный, словно он владел всем этим миром.Я замерла. Что-то в нем было такое знакомое, такое... притягательное. Это был тот же юноша, которого я встретила в коридоре. Его лицо было всё таким же безупречно красивым, а глаза — всё такими же темными и непроницаемыми. Но сейчас, на закатном свету, они казались менее ледяными, более глубокими.Я знала, что видела его раньше. Не здесь, не сейчас. Мой мозг лихорадочно перебирал образы, пытаясь найти соответствие. Встречи в коридорах, в Большом зале... но всё было не то. Это было глубже, чем простая встреча. Это было чувство, словно я знаю его давно, но не могу вспомнить, где и как.Он заметил меня, сидящую на окне. Его взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем положено при случайной встрече. В нем читалось что-то похожее на любопытство, смешанное с легким презрением. Он не подошел. Он просто остановился, оперся о каменную колонну и, казалось, изучал меня.Не в силах сдержаться, я поймала его взгляд. Он не отвел глаз. — Странно, — прошептала я сама себе, чувствуя, как по спине пробегает легкий холодок. — Я как будто тебя знаю. Он чуть склонил голову, и в уголках его губ появилась едва заметная, едва уловимая усмешка.

***

Том Реддл. Ночь перед выпускным Подземелья Слизерина всегда дарили мне то самое чувство ледяного спокойствия, которое так необходимо для ясных мыслей. За окнами спальни глухо рокотало Черное озеро; зеленоватая толща воды давила на стекла, заглушая суету наверху. В комнате царила идеальная, дисциплинированная тишина — мои так называемые «друзья» научились дышать тише, когда я ложился в постель.Я лежал на спине, сложив руки на груди, и смотрел в темноту балдахина. В голове, словно на шахматной доске, переставлялись фигуры последних дней. Гермиона Грейнджер. Это имя ощущалось на языке как нечто чужеродное, фальшивое. «Беженка». «Сирота». Очередная жертва великой войны, которую старик Диппет готов пригреть на груди, пуская слезу умиления. Глупец. Он видит в ней разбитую вазу, которую нужно склеить. Я же видел нечто иное.Когда я столкнулся с ней в коридоре, а потом увидел её у окна, я почувствовал это кожей. От неё веяло не просто страхом. Жертвы Гриндевальда пахнут отчаянием и покорностью. От неё же исходил запах тайны — острой, глубокой и... опасной. Она смотрела на меня так, будто я был призраком. Нет, хуже — будто она знала, какой формы шрамы я оставлю на этом мире. В её глазах, за этой жалкой завесой слез и апатии, скрывался интеллект, который не мог принадлежать обычной девчонке из Шармбатона. И то, как она судорожно поправила волосы... Она боится меня. Но это не страх перед незнакомцем. Это страх перед тем, кого уже знают слишком хорошо. — Кто же ты такая, Грейнджер? — прошептал я в пустоту, и мои губы искривились в холодной улыбке. Я чувствовал раздражение. Меня бесило, что в моем идеально выстроенном замке появилась переменная, которую я не могу вычислить. Она лжет в каждом слове, в каждом вздохе. Её манера держаться, то, что о не все говорят — в этом есть какой-то ритм, который не совпадает с ритмом нашего времени. Она словно фальшивая нота в симфонии, которую я почти достроил.И это разжигало во мне жадность. Не ту жалкую плотскую похоть, которой одержимы идиоты вроде однокурсников, а истинный голод. Голод охотника. Я хотел вскрыть её разум, как запретную книгу, сорвать эти нелепые печати «беженки» и вытрясти из неё правду. Она знает что-то. Завтрашний бал. Выпускной вечер. Глупое, пафосное сборище посредственностей. Но для неё это станет ловушкой. Я заставлю её танцевать. Я заставлю её говорить. Она будет смотреть в мои глаза, пока её защиты не рассыпались в прах. Я перевернулся на бок, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Она думает, что сможет просто уехать завтра на поезде и исчезнуть в тумане Лондона? Наивно. Никто не уходит от меня, не отдав то, что мне принадлежит. А её тайна уже принадлежит мне. Я заберу её, даже если мне придется выжечь всё остальное из её сознания. Гермиона Грейнджер станет моей самой интересной находкой в этом году. И, возможно, самой полезной. С этой мыслью я закрыл глаза, позволяя тьме подземелий поглотить меня.

***

Мои руки дрожали, пока я пыталась застегнуть крохотные пуговицы на стареньком темно-синем платье. Мадам Селвин, с её невозмутимой добротой, настояла, чтобы я выглядела «достойно». Гул в голове отступил, уступив место тревожному предвкушению. Завтрашний поезд – это шанс, но сначала этот выпускной. Диппет хотел, чтобы я «познакомилась со сверстниками». Я же видела в этом возможность присмотреться к миру, который должен был стать моим временным домом. И, возможно, увидеть его ещё раз.Я вошла в Большой зал, который сегодня был украшен празднично и торжественно: серебряные гирлянды свисали с зачарованного потолка, отражая тысячи свечей. Зал был полон смеха и радостных голосов — чужих голосов. Я нашла свободное место на заднем ряду, у самой стены, где меня было бы трудно заметить. Отсюда открывался хороший обзор на возвышение, где сидели Диппет, Макгонагалл (молодая, с черными волосами и очень строгим взглядом) и ещё несколько незнакомых профессоров.Мне не хотелось улыбаться, но я заставила себя. Это была их победа над Гриндевальдом, их мирное небо. Я искренне радовалась за этих детей, за их беззаботное будущее, которое я, возможно, должна была разрушить или спасти. Директор начал зачитывать имена выпускников. — ...Абраксас Малфой... — прозвучало первое имя, и стройный блондин с надменным лицом вышел вперед.— ...Уолден Макнейр... — ...Нотт-младший... Я провожала взглядом каждого, с легкой грустью понимая, что никогда не смогу узнать их истории, их радости и печали. Мои мысли витали далеко, в других выпусках, в других битвах. — ...Септимус Уизли... — я чуть не вздрогнула, услышав знакомую фамилию, и с интересом взглянула на худощавого, рыжеволосого юношу, поднимающегося на сцену. Родственник Рона? Наверняка. — И наконец, лучший выпускник нашего года, староста Слизерина, обладатель всех академических наград, надежда нашего магического сообщества... Том Марволо... Мой желудок скрутило в тугой узел. Кровь отхлынула от лица. Слова директора утонули в шуме в моих ушах. Моё сердце заколотилось, как загнанная птица.— ...Реддл. Я резко, судорожно сглотнула. Имя. Оно было произнесено. Оно было здесь.Из толпы поднялся он. Тот самый юноша, кого я встретила в коридоре, тот, кто смотрел на меня с любопытством и пренебрежением. Он двигался с такой изящной грацией, с такой врожденной уверенностью, что я невольно затаила дыхание. Когда он проходил мимо моего ряда, его глаза скользнули по мне. На мгновение наши взгляды встретились. В его темных глазах мелькнуло что-то... что-то очень глубокое, слишком умное для обычного семнадцатилетнего парня. Он едва заметно усмехнулся, словно прочитав мои мысли, и продолжил свой путь к Диппету, чтобы получить свою награду. Я глотнула, чувствуя, как ком застревает в горле. Том Реддл. Это он. Монстр. Лорд Волан-де-Морт. Здесь. Юный. Живой. И смотрящий на меня. После церемонии всех пригласили в сад на праздничный пир. Столы ломились от еды, повсюду витал смех. Я сидела в самой дальней тени, наблюдая за ним. Он был в центре внимания, окруженный своими слизеринскими прихвостнями и несколькими профессорами, которые смотрели на него с плохо скрываемым восхищением. Именно тогда я осознала всю глубину своей катастрофы. Я была здесь не просто гостем. Я была пленницей времени, в одной школе с воплощением зла. Внезапно он оторвался от своей свиты и направился прямо ко мне. Мое сердце забилось еще быстрее. Я инстинктивно вжалась в спинку скамейки, пытаясь стать невидимой. Он остановился прямо передо мной, отбрасывая тень на моё платье. Его фигура казалась слишком высокой, слишком властной. — Вы избегаете общества, мисс Грейнджер? — его голос, низкий и обволакивающий, заставил меня вздрогнуть. — Мне показалось, вы хотели познакомиться. — Я... — я запнулась, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я просто... привыкаю. Он усмехнулся, и эта улыбка была точно такой же, как та, что я видела в коридоре — завораживающей и пугающей одновременно. — Том Реддл, — произнес он, протягивая руку. Его пальцы были длинными и тонкими, а рукопожатие — неожиданно сильным и холодным. — Наконец-то мы знакомимся по-настоящему. — Гермиона Грейнджер, — ответила я, и мое имя прозвучало чуждо, как будто я произносила его в первый раз. Мы стояли так, наши руки соприкасались, а между нами вибрировало нечто невысказанное. Он смотрел в мои глаза, и в его взгляде я видела не просто любопытство, а что-то хищное, холодное, но при этом странно... притягательное. Это был взгляд того, кто уже решил, что я принадлежу ему. И я понимала, что только что подписала приговор. Он стоял слишком близко. Настолько, что я чувствовала холод, исходящий от его идеальной мантии, и едва уловимый аромат горького полынного настоя. Его присутствие подавляло, заполняя собой всё пространство вокруг, вытесняя звуки праздника и смех других учеников. — Вы кажетесь... потрясенной, мисс Грейнджер, — произнес он, и в его голосе проскользнула отчетливая нотка самодовольства. Он явно наслаждался моим замешательством. — Неужели я Вас так напугал? — Я просто... не ожидала такой торжественности, — выдавила я, стараясь не смотреть ему в глаза. Я знала, что он легилимент. Даже сейчас, будучи школьником, он мог взломать мой разум, как старый замок. — В Шармбатоне всё было иначе. — Шармбатон, — он повторил это название с легким, почти незаметным презрением, словно пробовал на вкус дешевое вино. — Французское изящество. Но здесь, в Хогвартсе, мы ценим нечто более... основательное. Силу. Родословную. Знание. Он обернулся к проходящему мимо домовику с подносом и, не спрашивая, взял два высоких бокала с искрящимся золотистым напитком. Один он протянул мне. — Нет, спасибо, я не пью... — я попыталась отстраниться, но его рука замерла в сантиметре от моих пальцев, создавая невидимую, но непреодолимую преграду. — Это всего лишь игристое вино, мисс Грейнджер. Традиция выпуска, — его глаза сузились, превратившись в две темные щели. Голос стал тише, приобретя властный, почти гипнотический оттенок. — Неужели вы откажете лучшему ученику школы в такой малости? Это было бы... невежливо. А вы ведь не хотите показаться невежливой в свой первый вечер? Его взгляд буквально пригвоздил меня к месту. В нем была такая концентрация воли, что мои собственные возражения показались мне жалкими и неуместными. Под этим ледяным напором я медленно протянула руку и взяла бокал. Стекло было холодным, как лед. — За ваше... прибытие, — он чуть приподнял свой бокал, кончики его губ дрогнули в подобии улыбки. — И за то, что будущее принесет нам обоим.Я сделала глоток, надеясь, что это положит конец разговору. Напиток был терпким, с каким-то странным, едва уловимым металлическим привкусом, который тут же исчез. Под его пристальным, выжидающим взглядом я осушила бокал почти наполовину. — Вот и славно, — он слегка коснулся своим бокалом моего, издав тонкий хрустальный звон. — Видите? Совсем не больно. Он сделал короткий, изящный поклон и, не сказав больше ни слова, отступил назад. Тень от раскидистого дуба мгновенно поглотила его высокую фигуру, словно он просто растворился в темноте сада.Я осталась стоять одна, прижимая пустой бокал к груди. Внезапно мир вокруг меня начал странно меняться. Огни фонариков на деревьях стали расплываться в длинные золотистые нити, а голоса учеников зазвучали так, будто я находилась под водой. «Наверное, это алкоголь... — подумала я, пытаясь сфокусировать взгляд на своих руках. — Я ведь почти ничего не ела...». Голова в один миг стала тяжелой и совершенно дурной. Колени подогнулись, и мне пришлось ухватиться за спинку скамьи, чтобы не упасть. Воздух стал густым, как патока, а мысли начали путаться, сбиваясь в неразборчивый клубок. Последнее, что я осознала перед тем, как тьма начала застилать глаза — это странное, пугающее чувство, что этот вечер только что перестал быть моим. Мир качнулся, и звуки джаза, доносившиеся из замка, окончательно затихли в нахлынувшей пустоте..