Глава 2

Покой в его комнате разрезал звук, которого не должно было быть, — сухой, короткий щелчок дверной защёлки. Аарин не поднял глаз от книги, но пальцы его непроизвольно сжали корешок. Он узнал это присутствие — сжатие пространства, ледяная волна, предшествующая появлению Верховного Советника. — Чем могу быть полезен? — Аарин застыл с книгой в руках у окна. — Скоро начнётся Разлом Личин, — начал не спеша Советник, — Воля Верховного Архангела заключается в том, чтобы участие в данном мероприятии приняли Вы. Фраза «воля Верховного Архангела» ударила в висок. Участие в этом цирке уродов было последним, чего он желал, но, раз его назначает отец, значит, Аарин наконец-таки доказал свою состоятельность. Верховный Архангел заметил сына и готов возложить на него такую серьёзную ответственность. — Передайте отцу, что я скоро прибуду, — Аарин отложил книгу, корешок лёг точно на линию, прочерченную на столе пылью. Аарин медленно шёл, впитывая совершенство Рая. Сияющий мрамор, воздух, напоённый нектаром, белоснежные арки — всё это было частью безупречного замысла, лишь изредка, как напоминание о цене этого совершенства, на Небесной Площади проводились процессы очищения, но и они воспринимались не как трагедии, а как торжественные и необходимые ритуалы, подобные обрезке сухих ветвей для здоровья всего сада. Это было лекарство, гарантирующее вечное процветание. Пройдя добрых пять километров, Аарин наконец увидел обитель Верховного Архангела. Дворец не поражал вычурностью, он внушал благоговейный трепет своей монументальной, подавляющей простотой. Гигантские двери из матового белого камня были закрыты. Аарин постучал ровно три раза — отрывисто, чётко, как учили. Получив беззвучное разрешение, он вошёл и сразу же, не поднимая глаз, склонился в низком поклоне. — Рад видеть тебя в добром здравии, отец, — начал Аарин, его голос был ровным и почтительным. — Верховный Советник сообщил, что вскоре начнётся Разлом Личин. Я правильно понимаю, что ты желаешь видеть меня представителем Рая? — Верно, — голос отца прозвучал как удар молота о наковальню. Он протянул правую руку, ожидая ритуала поклонения. Аарин коротко хмыкнул, и на его губах на мгновение застыла натянутая, безжизненная улыбка. — Я безмерно благодарен за оказанную честь, Верховный Архангел. — С этими словами Аарин опустился на колени и склонился, чтобы коснуться губами руки отца. Холод кожи обжёг его. «Этот жест — знак высшего доверия. Тебя избрали. Ты это заслужил. Твоих заслуг наконец хватило», — звучало у него в голове. Но вместо торжества он чувствовал лишь леденящую пустоту. — Могу я поинтересоваться, отец, почему выбор пал именно на меня? — Аарин поднялся с колен, стараясь не выдать внутренней дрожи. — Поступок с той женщиной, что звалась моей женой, доказал твою преданность. Я разглядел в тебе не просто мальчика, а решительного и непреклонного воина Рая, — отец снова протянул руку. На этот раз его слова обожгли сильнее, чем любая розга. Вся жизнь Аарина, все детские попытки заслужить одобрение правильным полётом или безупречной молитвой — всё оказалось прахом. Ключом к сердцу отца стал не подвиг, а ритуальное убийство души матери. Аарин оставил горький, как пепел, поцелуй, в очередной раз выказывая почтение. Вся эта картина не доставляла ангелу ничего, кроме гнетущего чувства. Единственная искра тепла — мимолётное признание отца, которое он ждал всю жизнь, — но и она тонула в нарастающем, тихом ужасе от причины. Убить собственную мать — вот чего стоило уважение отца. — Верно ли я понимаю, что мне предстоит отправиться на Землю вместе с… Демоническим отродьем? — произнёс он осторожно. Упоминание Ада в мире Рая запрещалось, но раз Разлом Личин представляет собой борьбу с существом из Преисподней, то будет справедливо узнать об этом подробнее. Отец резко вскинул бровь, и на его губах искривилась холодная усмешка. — Я доверяю тебе величайшую миссию — укрепление самих основ нашего мира, а ты видишь в ней лишь повод для мелкого тщеславия и презрения? Ты думаешь о своём превосходстве, когда речь идёт о выживании Рая? Вот в чём твоя истинная скверна, сын мой. Не в слове, а в помысле. — Голос Верховного Архангела не повысился ни на йоту, но в нём зазвучала стальная опасность, от которой воздух стал густым и ледяным. Он медленно, с мерной торжественностью палача, подошёл к тёмному комоду. Дверца отворилась с тихим щелчком, и его пальцы сомкнулись на рукояти розги. Её матовая поверхность пожирала свет, оставляя ореол тьмы. — Попытай удачу ещё раз, Аарин. Возможно, я буду милостив, и ты отделаешься лишь малой долей той боли, что твоя дерзость заслуживает по праву. — Отец, я не… — попытался было вымолвить Аарин, но слова застряли в пересохшем горле, сдавленные свинцовым грузом страха. Он не увидел движения — лишь мелькнувшую тень. Воздух разрезал свист, и лезвие холода впилось в плечо, сменившись огнём, который выжег все мысли. Свет померк, ноги подкосились. И в этой чистой, белой боли на мгновение не стало ни отца, ни Рая, ни долга — лишь животный ужас ребёнка, которого снова предали. На коже проступили багровые потёки, и кровь жгла как расплавленный металл. Ангел весь сжался, но не позволял себе ни закричать, ни пискнуть. Все мысли померкли в его голове из-за поглощающей боли, но инстинкт самосохранения кричал о необходимости продемонстрировать покорность перед главой. Когда сын Верховного Архангела был помладше, один лишь вид этого оружия повергал его в немой, животный ужас. Розга была не инструментом, а олицетворением чужеродной, абсолютно враждебной мощи. Только рукоять была выполнена из металла, который не причинял боль ангелам. Дар Владыки Ада, выкованный из самой сути скверны, причинял божественной плоти не просто муку, а глумление над самой её природой. Боль была жгучей, разъедающей. Для юного Аарина это оружие являлось воплощением всего самого тёмного на свете, для повзрослевшего — его несовершенство в идеальном мире. — У тебя была всего одна попытка, сын, — голос отца прозвучал прямо у его уха. — Я посылаю тебя не для игр в превосходство с каким-то жалким исчадием Ада. Ты — инструмент. Твоя задача — найти заблудшую человеческую душу и привести её сюда, дабы подпитать наши стены, законы и силы. Не тебе ли знать, насколько хрупок Рай без веры смертных? Не тебе ли видеть, что наши своды рухнут без энергии их душ? И уж тем более не тебе ли, сыну Верховного Архангела, разбираться в том, как устроен этот мир? Каждое слово отца с розгой в руках подтверждало его абсолютный контроль. Только во власти Верховного Архангела причинить муки и их же остановить. Отец занёс розгу для второго сильного удара, напряжение достигло пика. Аарин замер, не смея дышать, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Но удара не последовало. Отец резко остановился, видя его абсолютную, почти трупную неподвижность. — Прошу прощения, — выдохнул Аарин с надломленной покорностью. Он замер, превратившись в статую, зная, что любое движение будет истолковано как вызов. Верховный Архангел оценивающе смотрел на него, поглаживая пальцами рукоять розги. — Поэтому, сын мой, — отец медленно убрал орудие пыток, и его голос обрёл подобие неимоверного спокойствия, но оно было куда страшнее открытой ярости, — не подведи меня. Не заставляй вновь испытать горечь разочарования. Теперь путь Аарина был предречён. И цена возможной ошибки стала абсолютной. Провал означал бы не просто наказание, а полное уничтожение, стирание всего, ради чего он жил и страдал. — Ступай. Через неделю будет церемония. Аарин вышел, не помня как. Ноги сами несли его прочь. Только за углом, в тени гигантской колонны, он прислонился к холодному камню, давая дрожи вырваться наружу. Он сдёрнул с ближайшего куста несколько листьев и прижал их к плечу, туда, где, казалось, всё ещё висел жаркий след от розги. Спрятать рану было так же важно, как и подчиниться приказу. Показать гнев Верховного Архангела — значит выставить напоказ его слабость, его несовершенство как правителя. А это был грех куда страшнее, чем любая дерзость. Весь Рай был построен на иллюзии безупречности, и он, Аарин, теперь был и хранителем, и заложником этой иллюзии. Дома он содрал прилипшие листья с кожи. Они отстали с тихим шелестом, будто унося с собой последние остатки чего-то тёплого, что Аарин когда-то по глупости называл надеждой.