Глава 1

Эмоции не нужны. Каору это понял, когда находился на похоронах матери. Он даже и не понимал, что ему делать, и стоял с пустым выражением лица. Губы так и хотели растянуться в вежливой улыбке, но каждый раз его отдергивала соседка. Рука была уже красной от постоянных щипков, но мальчик не понимал, что он делает не так, а в голове проматывались события того злополучного дня.

***

— Я дома. Тёмная квартира ответила глухим эхом. Маленький Каору неверяще моргнул. Его мама не ответила, что казалось странным. Включив свет в коридоре, мальчик прошёл внутрь. Он вздрагивал от каждого скрипа пола, теперь так зловеще гремящего в отсутствии мамы. Заглянул в пустую кухню, из которой почему-то не пахло больше вкусной едой. Темно и мрачно, лишь свет с улицы лёг на пол и пустой стол. — Мам? — с надеждой протянул Каору, проворачивая выключатель. Свет моргнул, освещая холодную и мёртвую кухню. Ничего. Дальше располагалась большая жилая комната. Может мама спряталась там? Ведь они часто играли в прятки и другие игры и маму было легко найти там. Та совершенно не умела прятаться. Поэтому Каору включил свет и в ней, надеясь, что мама просто вышла к соседке и увлеклась болтовнёй. В груди заболело, дыхание перехватило. Ноги задрожали, а руки обняли себя. Шаг назад — и неуверенные вперёд. Перед глазами открылось то, что хотелось проверить руками. Это же шутка. Верно? «Шутка, да?», — мысленно повторил Каору, подходя к висящему трупу мамы. Лица было не разглядеть — чёрные волосы закрыли его, так же укрывая и верёвку. Мягкие и некогда нежные руки висели бессильно вниз, пугая тёмным цветом. И холодом, который пронзил ребёнка, что отскочил, призывая хоть кого-то на помощь. Помощь всё же подоспела, хоть и с опозданием. Соседка ворвалась после первого же крика и увела Каору прочь. Первое время он жил у неё, всё время отнекиваясь. Знает ли он кто его отец? — Нет, не знал. Знает ли как связаться с родственниками мамы? — Нет, не знал. Восьмилетний Араи Каору ничего не знал и не понимал. Мир вокруг него разрушился. И как теперь быть — он не понимал. Мама ведь неудачно пошутила, верно?.. Она встанет и скажет, что это была шутка… Она вернётся и обнимет его как бывало прежде… Однако реальность после похорон оказалась куда страшнее. Мама не вернётся. Это ударило по и без того натянутым нервам. После приступа истеричного смеха Каору замкнулся в себе. Отказывался от еды, отмалчивался, прятался под одеялом. Даже в приюте, куда его определили, он оставался отстранённым. Его кудри остригли под ноль, а кровать теперь была в общем зале с другими мальчиками. Каору вошёл в зал накануне отбоя в сопровождении монахини. С собой он принёс большой и тяжёлый свёрток из матраца и постельного белья. Даже двумя руками было непросто удержать ношу, что казалась больше него. Как только Каору приехал после обеда так сразу стали над ним хлопотать. Отобрали одежду, личные вещи, помыли с вонючим мылом, выдали отвратительного вида общую одежду из мешковины и повели без ужина спать. Да мальчик и сам не был уверен, что сможет съесть хоть что-то в этой богадельне. За ним же придёт мама? — Знакомьтесь, ребятки. Это Араи Каору. Позаботьтесь о нём! Каору поклонился. Из рук выпал свёрток. Монахиня заохала и подняла спальные принадлежности с пола, сразу же приступая к заправлению постели. Машинально и без сочувствия раздавала указания. Мальчик слушал её вполуха, больше наблюдая за окружением. С полсотни оценивающих взглядов, холодные, высокомерные. Даже насмешливые. Это не сулило ничего хорошего. Уж это мальчик понимал. С хулиганами уже встречался. И хоть ожидания оправдались, он совершенно не оказался готов к жестокости других. Завтрак у него отобрали, зубную щетку бросили в унитаз, после того, как Каору дал отпор и не дал себя макнуть. После обеда его избили. Домашний в прошлом мальчик растерялся и спрятался в укромном месте до ужина. Очень хотелось плакать, но ни одна слезинка так и не вышла из глаз. Он щипал себя, чесал ранки и ссадины, но влага так и не проступила. А после ужина, о начале котором известил колокол, Каору попал на службу. Детей поставили на колени и заставили читать молитву на латинском. За ошибку одного из них каждый получал линейкой по рукам. Монахини и пастор не жалели детей, размахиваясь для воспитательного удара. Под конец службы все дети бросали взгляды ненависти на Каору. Ведь из-за него у всех горели и тряслись руки. Ночью мальчик проснулся от давления на лицо. Кромешная тьма окутывала, пугая сильнее нехватки воздуха. Силы были неравные, поэтому Каору уже прощался с жизнью, когда экзекуция закончилась и подушку убрали. — Запомни, придурок, ещё раз так накосячишь, и мы тебя правда отправим к Дьяволу. Дети заставили его учить молитву и били, если он совершал ошибки. На утро монахиням было всё равно на невыспавшегося ребёнка, который после занятий пропал. Каору вновь вернулся в то укромное место и проспал почти до ужина. На второй службе уже был другой козёл отпущения. Вечером в ванной Каору заметил как парни затащили провинившегося в душевую. Тот рыдал и просил оставить его в покое, но более массивные хулиганы с лёгкостью затолкали его внутрь. Как его наказывали Каору знать не хотел, пусть и слышал стоны и крики. Так что всё время до отбоя заучивал молитвы, словно это могло уберечь от подобной участи. Так шли дни, недели. Пронёсся первый месяц. Каору всё ещё оставался изгоем и проводил время в одиночестве. Он прятался от ребят и монахинь то в своём тайном месте, то в библиотеке, где нашёл интересную книжку. «Научный доклад о одарённых детях и их дарах, особенностях воспитания и методы сдерживания». Там имелась куча непонятных слов, терминов, сложных иероглифов, которых Каору ещё прежде не видел, но почему-то она его привлекла. Он держал её отдельно от всех, в тайном месте и читал, выписывая непонятные слова, чтобы потом со словарём подобрать верное значение. Попутно мальчик собирал газетные вырезки об одарённых. Он увлёкся ими, их миром. Ему казалось, что будь он одним из них, то был бы как и они самым счастливым человеком. Создавать ледяные скульптуры лёгким движением руки или же из ничего разлить музыку в воздухе… Чудеса да и только! «Интересно, как одарённый узнаёт, что он — эспер? Может, и я смогу!» — Каору вытянул вперёд руку, пытаясь заставить воздух поднять, уничтожить или размножить палку на земле. Он закусил губу, запыхтел ещё сильнее. Но только какой-то листик пролетел мимо палки, игнорируя все потуги. Усталый мальчик осел на землю, принимаясь выводить предметом эксперимента всякие символы. Палка. Кружок. Зигзаг. Палка. Усик… Усик. Вышла симпатичная кошка, которая не стала живой, как он надеялся. Зазвенел колокол на ужин. Каору отряхнулся от грязи, решив продолжить эксперименты после очередного перевода нового отрывка. Вдруг там будет что-то важное для пробуждения силы? На обратном пути Каору увидел пушистую шерсть в кустах. «Кошка!» — радостный ребёнок подошёл ближе, надеясь не спугнуть полосатое животное, и упал на попу. Окровавленная тушка с остекленевшими глазами — вот его находка. Каору протянул руку и огладил холодную шёрстку, похожую на колкую солому. Несчастную красавицу забили ребята из приюта. В этом сомневаться не приходилось. Широкие полосы на теле как от ремня, тонкая леска на шее… И воспоминания животного, что потоком хлынули в голову. Утром кошка покинула логово, где копошились котята. Ей надо было поесть, чтобы потом самой покормить слепышей. Привычным маршрутом она двинулась в поля, где водились мыши, однако угодила в натянутую ловушку, что больно стянула лапку. Кошка пыталась вырваться, но лишь сильнее затягивала петлю, пока не перестала ту чувствовать. А потом пришли мучители… Каору очнулся в луже блевотины. Стало темнеть, время службы приближалось. Несмотря на возможное наказание от монахинь и на сильную слабость, мальчик поспешил спасти котят от голодной смерти. Он прошёл вдоль каменного забора, по которой кошка ловко пробежалась утром. Потом нырнул в дырку и вылез по ту сторону. Было страшно покидать пределы приюта, но… «Котятам страшнее. Они голодные, им страшно. Они совсем одни», — приободрял себя Каору и вскоре нашёл в заброшенном домике гнездовье кошки. Котят было четверо, и все они жалобно пищали, ища маму. Каору забрал их и довольный собой вернулся тем же путём в приют, что уже готовился ко сну. Кухня не бывала никогда закрытой. Дети боялись к ней даже подходить, от того и воровства не было. Каору проник на неё должно быть впервые за долгое время. Он взял молоко и стал пипеткой кормить малышей. Он знал от мамы, что они не могут лакать, только есть так. По капле. По немного. По одному. Насытившись, котята заснули, смешно топча грязную рубаху лапками. Радостный Каору отнёс их в тайное место и обустроил им там подобие гнезда из коробки и рубахи. Места в тайном убежище было достаточно. Здесь было сухо, тепло даже в дождь и никого из посторонних вокруг. Фонарик, с которым он читал, тетради с записями, газетные вырезки на стенах… И теперь котята, что свернулись калачиками в маленькой коробке. Его сокровища. После этого Каору направился в общий зал, надеясь, что его отсутствие не было замечено. Однако… — Араи Каору. Где ты был? Старшая монахиня возникла словно бы из ниоткуда, выплыв из тьмы всего в шаге от двери в спальню. Изрезанное глубокими морщинами лицо хмурилось, под глазами залезли тени, а в руках подрагивала линейка. Мальчик опустил голову, сохраняя молчание. Да и что ему говорить? Как объяснить, что он нашёл котят? — Араи Каору, почему ты без рубашки и в грязных штанах? Отвечай. Каору продолжил сохранять молчание. Монахиня тяжело вздохнула. — Араи Каору, ты отправляешься в карцер. Немедленно. — Нет! Пожалуйста. Не отправляйте. Они же умрут, — последнее предложение Каору прошептал. — Кто умрёт? — голос старшей монахини дрогнул, выдавая удивление. — Котята. Я их нашёл. Их кто-то бросил в коробке у забора приюта, — солгал Каору. Монахиня заохала и потребовала принести животных. Мальчик послушался и передал ей коробку. О чём тут же пожалел. Подошли другие сёстры с ведром. Куда по одном засовывали котят. Те пищали, пытались вырваться, барахтались в воде, борясь за жизнь, а после висящими игрушками возвращались в коробку. Каору не мог отвести глаз от казни. С каждым котёнком он словно бы прощался с чем-то внутри себя. Что-то обрывалось. В груди становилось пусто. Хотелось кричать от несправедливости, но он лишь закусил ладонь, вонзая зубы в свою плоть. — Это есть милосердие. Они бы не выжили без матери. Всё это донеслось уже после «похорон». Каору всучили коробку и заставили выбросить в мусорку. Мальчик мысленно попрощался с котятами и уронил их тела на ошмётки картошки. А после его за шею потащили в карцер. Оказавшись в холодном подвале без рубашки и всё в тех же грязных штанах, Каору впервые пожалел, что больше не может плакать. Грубый футон на полу, небольшой столик для приёма пищи раз в день и разбитое окошко наружу, через которое дул ветер. К Каору ежедневно приходил пастор и читал вместе с ним молитву о спасении души. Взрослый садился рядом и ласково обнимал его, иногда гладя по голове, спине и ногам. Часто держал руку на его колене и мягко поглаживал. Мальчик чуял подвох, но не понимал, почему ласка кажется ему неправильной. Не смотря на отвращение к прикосновениям, он не отодвигался. Хотя бы такое тепло, такое понимание и проявление любви хотелось ощущать в этом холодном месте. Всю силу веры Каору направлял на упокоение души котят и их матери кошки. Насколько мог он просил Бога защитить их и даровать лучший мир. В людей он уже не верил, как и в их догмы. И жалел лишь обо одном: его дар был бесполезен. Что хорошего в том, что он может проглядеть всю жизнь трупа? Становилось понятно, что это были не галлюцинации в день смерти мамы. Он и правда видел отца. Холодного. Отстранённого. Высокомерного. Нет, ему однозначно показалось. Отец не мог быть таким! Иначе мать не обратила бы на него внимания. Вскоре его вернули из карцера к остальным ребятам. Начались странности. Каору то и дело ловил на себе сочувствующие взгляды. Шепоток умолкал, стоило ему пройти мимо. Словно что-то готовилось. Что-то ужасное. А причины этого стали известны на дополнительном духовном занятии. Мальчишек младше десяти собрали и повели в класс, где уже были убраны парты. Стулья они поставили полукругом и разделись, оставшись в одном нижнем белье. Каору не понимал, но послушно выполнял указания как и пятеро других участников, чувствуя себя неуютно. Они дрожали, а самый младший из них — вроде его звали Фуута — едва не плакал, всё время растирая лицо. В класс вошёл пастор. На нём был халат вместо привычной рясы. Это различие, это тревожило. Мальчишки сжались, словно ожидая удара, а Каору с непониманием оглядывался на них. В классе была тишина, нарушаемая разве что тяжёлой поступью духовника. Пастор сел напротив них и принялся рассказывать притчу. О любви. Его медовый голос разливался по пустому классу, дурманя сознание и усиливая тревогу. — Любовь как цветы. Её надо поливать и удобрять, чтобы всходы были красивы. Любовью надо делиться, она делает наш мир лучше. Защита её от сорняков есть наша забота. Я говорю о духовниках. Ибо мы взращиваем в вас, детях божьих, любовь. И разумеется, делимся ею с вами, чтобы получить её в ответ. Сакураи-кун, подойди ко мне. Позволь мне наполнить тебя божьим благословением. Пастор раздвинул ноги и распахнул халат. Каору отвёл взгляд, краснея от стыда и ужаса. Как можно голым… Мир рухнул во второй раз, погребая остатки веры в лучшее будущее. Тело онемело, мелкая дрожь пробила его, но от страха он не мог и пошевелиться. Только сидеть и слушать. Дальнейшее происходящее выжглось железом в памяти. Крики, стоны, тихий плач… Это сильно напоминало происходящее в душевых после отбоя, когда старшегодки запирались с кем-то помладше. Однако это казалось ещё более грязнее, чем развлечения парней. Мальчики покидали класс с пустыми глазами, едва волоча ноги от страха, боли и стыда. Каору шёл за ними с абсолютным пониманием, что скоро станет таким же. Это пока он — наблюдатель на общих собраниях. И это так невольно вспоминалось, стягиваясь тугим узлом страха в животе. Он знал, знал название происходящему. Но не мог заставить себя произнести это вслух. Ни тогда, ни в последующие разы дополнительных занятий. Страх и бессилие сковывали тело и мысли, лишая воли. Он станет таким же как они. Слабым и безвольным инструментом для удовлетворения низменных потребностей. Каору был готов сдаться. Он не желал чувствовать боль. Он видел, как мальчикам больно и тяжело, но они терпят. А он терпеть боли не желал. Так что он послушно смотрел и выполнял наставления пастора в любви. И вот его день наступил. Каору пригласили в кабинет директора. Тут он шёл как на казнь: на ватных ногах, под шёпот обсуждения. «Ну наконец-то», — сказал кто-то радостно. Каору внутренне передёрнуло, но внешне сохранилась маска спокойствия. Как он заметил, так было проще принимать новую реальность. Спокойно анализируя и принимая данность такой, какая она есть. Пусть он и знал, что его там ожидает, знал и от этого знания становилось только хуже. Директор встретил его с улыбкой и жестом пригласил сесть на диван. На нём не было рясы, только деловой костюм от которого исходил приятный аромат парфюма. От которого уже тошнило, напоминая прошлые разы встреч. — Каору-кун, как ты? Тебе у нас нравится? — мужчина сел рядом и приобнял мальчика. Грубая рука под рубашкой вызывала дискомфорт, но молчавший Каору не сопротивлялся. Понимал — будет хуже. — Ты такой тихий, Каору-кун, — с лживой заботой протянул пастор. — Тебе наверное трудно найти друзей. Но не бойся. Я могу быть твоим другом. Ладонь на коленке сжалась, а пальцы другой руки заставили мальчика смотреть на излучавшее доброту лицо взрослого. Каору натянул улыбку, кивая. — Да, господин. — Умница. На конфету. Каору быстро раскрутил шуршавший фантик непослушными пальцами и засунул леденец в рот. Сладкий, приторный вкус дыни. Пусть всё случится быстро. И безболезненно. Не как с семилетним Сакураи, что два дня с постели встать не мог. Не так больно. Чужие губы на щеке, колючая щетина все это вызывало чувство тошноты. Хотелось вырваться, убежать, позвать на помощь… Но это лишь бы усугубило ситуацию, так что мальчик молчал. Тут раздался стук в дверь, такой же громкий как и ритм маленького сердца. — Святой отец, тут важный звонок поступил. — Насколько важный? — раздражённо бросил он в ответ, лаская мальчика через одежду. — Если это про отраву для крыс, то разберись сама. — Он касается отца Араи Каору. Пастор буквально подскочил и выскочил в соседнюю комнату, бросив Каору одного. Молодая монахиня, работающая в секретариате, вошла в кабинет и присела рядом, ласково беря мальчика за руки. Её он никогда прежде не видел, касание и намерения явно были другими, так что тот ладони не выдернул. — Араи Каору, скоро ты будешь жить со своим отцом. Здорово, правда ведь? Каору только кивнул, посасывая карамель. В его голове созрел план мести. Мести всем. И как же он до этого раньше не додумался?