В петле обязательств

В кабинете Мудзана стояла смертельная, удушливая тишина. Единственным звуком в этой роскошной гробнице из темного дерева и мрамора был тихий шорох его собственных мыслей. ​Глава мафии думал. В последнее время он думал слишком много, и все эти мысли крутились вокруг Сато. Но не вокруг Кенджи — этого жалкого, амбициозного ничтожества, погрязшего в дешевых махинациях, — а вокруг его покойного отца, Такаши Сато. ​В отличие от сына, Мудзан считал Такаши единственным, кто был искренне достоин звания великого архитектора. Старик Сато умел созидать вечность. Он построил десятки прекрасных, монументальных зданий по всей стране: одни поражали воображение своим исполинским масштабом, другие — тонким, безупречным и необычным стилем, опережавшим свое время. ​Мудзан перевел взгляд на панорамное окно. Отсюда, с верхнего этажа, открывался вид на один из лучших небоскребов Токио. Острый, как клинок, шпиль здания врезался в предрассветное небо. Это сооружение Мудзан в свое время лично выкупил у Такаши. Именно купил. За огромные, баснословные деньги. ​Он не стал отжимать этот бизнес, не угрожал архитектору расправой, не заставлял строить под дулом пистолета и не пытал его семью, чтобы забрать проект бесплатно. Мудзан, который привык ломать людей об колено и смотреть на человечество как на скот, впервые в жизни смотрел на смертного не свысока. Он видел в Такаши равного себе — такого же перфекциониста, стремящегося к абсолютному идеалу. ​Мудзан медленно встал с глубокого кожаного кресла. Его элегантный, сшитый на заказ костюм идеально сидел на подтянутой фигуре, а в руке мягко поблескивал бокал с янтарным виски. Он подошел к одной из картин, висевших на стене в полумраке кабинета. ​Это был даже не холст, а искусно оформленный под стеклом старый, оригинальный чертеж этого самого здания, подписанный твердой рукой: «Такаши Сато. 1998 год». ​— И надо же было такому гению породить на свет эту гниль… — тихий, бархатный голос Мудзана прозвучал очень громко, создавая в помещении эхо. ​Он вспомнил Кенджи. Потрепанного, трусливого, дрожащего на диване перед Хантенгу. Кенджи разрушил всё, что строил его отец. Он осквернил имя Сато грязными долгами, поддельными бумагами и жалкой суетой. Для Мудзана это было сродни святотатству. Архитектура Такаши была искусством, а Кенджи превратил ее в мусор. ​Мудзан слегка прикоснулся бледными, идеально ухоженными пальцами к стеклу рамы, прямо над подписью покойного архитектора. Его багровые, кошачьи зрачки на секунду сузились. ​Ему было плевать на Кенджи. Плевать, убьет его Гютаро или нет. Но Мудзан поймал себя на мысли, что если он сегодня сдохнет, мир ничего не потеряет. Червь наконец-то перестанет позорить имя великого мастера. С этими размышлениями Мудзан вернулся к креслу. Сделав глоток виски, он закрыл глаза, погружаясь в ожидание. ​Скоро Хантенгу выполнит свою работу. Старик принесет ему Гютаро — и обязательно живым. Мудзан лично хотел увидеть, как этот уродливый, вечно недовольный пес, посмевший огрызнуться на своего хозяина, будет ломаться под пытками. Предательство — единственный грех, который Мудзан никогда не прощал. Гютаро должен был умереть долгой, образцово-показательной смертью, чтобы ни у кого в синдикате больше не возникло мысли о бунте. ​Отдавая приказ Хантенгу, Мудзан четко обозначил границы: их цель — только Гютаро. Ту девчонку, Шинобу, и её бывшего врача-защитника Томиоку следовало оставить в покое. Если они выживут в грядущей бойне — пусть убираются на все четыре стороны. ​Мудзану не было дела до Кенджи и его раздутых семейных проблем. Мафию не интересовали чужие бытовые драмы, ревность или украденные дети. Глава синдиката не собирался тратить ресурсы на то, чтобы помогать мелкому мошеннику заметать следы его личной похоти. Кенджи выполнит свою единственную полезную функцию — послужит наживкой, — а дальше его судьба Мудзана абсолютно не волновала. Если Гютаро успеет выпустить Кенджи кишки перед тем, как люди Хантенгу скрутят его, туда ублюдку и дорога. ​Мудзан снова затянулся сигаретой, глядя на то, как первые лучи солнца окрашивают шпиль небоскреба Такаши в багровые, кровавые тона.

***

Минивэн разрезал ночную тьму, стремительно удаляясь от центра города в сторону индустриальной промзоны, где между ржавыми остовами контейнеров и доками уже сгущался холодный туман. ​Хантенгу сидел на переднем пассажирском сиденье, неподвижно уставившись на дорогу. Его лицо, скрытое тенью, казалось маской безразличия, но разум работал с математической точностью. Он понимал: Гютаро не придет просто на «труп». Этот пес был умен, осторожен и, что важнее всего, параноидален. Чтобы выманить его, нужна была наживка, пропитанная личной трагедией. ​Хантенгу достал телефон. Один гудок, второй. ​— Хакуджи, — негромко произнес он, когда на том конце ответили. — Приступишь к делу немедленно. Ты «предал» Кенджи. Понимаешь? Изобрази страх, изобрази отчаяние. Гютаро должен поверить, что ты умоляешь его о смерти Кенджи. И… добавь историю про сестру. Скажи, что Сато убил её ради забавы. Ты знаешь, как это работает. Фотографии связанного тела отправь через пять минут. ​Сбросив вызов, Хантенгу отложил телефон. В памяти всплыло прошлое. Он был с Мудзаном почти с самого начала, когда Гютаро еще был частью их «семьи», а не изгоем. Хантенгу помнил, как Гютаро тогда расправился с тремя ублюдками, рискнувшими прикоснуться к его сестре, Даки. ​Да, Даки была чертовски хороша — пожалуй, самая яркая женщина в мафии того времени. Хотя лично Хантенгу всегда больше симпатизировал холодной сдержанности Накиме, он не мог не признать: Гютаро был одержим сестрой до безумия. Тогда он переломал кости тем троим, и спокойно сказал: «Они это заслужили». И никто в Синдикате не посмел его осудить. Теперь эта одержимость станет петлей на его шее. ​Хантенгу перевел взгляд в сторону водителя, а затем к зеркале заднего вида, в которым отражался настоящий хаос. ​На заднем сиденье минивэна было тесно и шумно. Четверо его подопечных, привыкших жить на пределе, совершенно не заботились о конспирации. ​— Эй, Караку! Хватит стучать ботинком по сиденью, бесишь! — рявкнул Секидо, крепче вцепляясь в руль. Его костяшки побелели, а на лбу вздулась вена. ​— О-о, Секидо, ты такой бука! — Караку, сидевший рядом, хохотнул, бесцеремонно закинув ноги на спинку переднего кресла, прямо возле уха Хантенгу. — Смотри, какая ночь! Мы везем «ценный груз», а ты дуешься, как будто у тебя отобрали конфету. Улыбнись, мир не рухнет! ​Уроги, сидевший рядом с Кенджи, внезапно наклонился к самому лицу «архитектора», внимательно изучая его безжизненное лицо. ​— Слушайте, а если он очнется раньше времени? — Уроги издал короткий, резкий смешок и ткнул пальцем в ребра Кенджи. — Я бы хотел посмотреть, как он будет кричать, когда поймет, куда мы едем. Это было бы так… весело! Представьте его рожу, когда Гютаро начнет его потрошить! ​— Уроги, ты такой шумный… — донеслось с другой стороны Кенджи. Айзетсу сидел, ссутулившись, обхватив плечи руками, и смотрел в окно на проплывающие мимо столбы. Его голос был тягучим и обреченным. — Какая разница, очнется он или нет? В конце концов, все мы всё равно превратимся в прах. Гютаро убьет его, мы убьем Гютаро… всё это так… бессмысленно и печально. Мне даже немного жаль его. Недолго ему осталось дышать. ​— Да заткнитесь вы все! — Секидо снова ударил по рулю, едва не вылетев на встречную полосу. — Кенджи — это просто мясо. Понятно? Мясо, которое поможет нам прикончить предателя. Кто хоть пикнет до того, как мы доберемся до терминалов — лично придушу! ​Караку лишь весело подмигнул Уроги, а тот в ответ начал напевать какую-то дурацкую мелодию, барабаня пальцами по обшивке. Хантенгу лишь едва заметно поморщился и тихо выдохнул, глядя на дорогу. Эти четверо были сумасшедшими, но в одном он был уверен: они доведут дело до конца.

***

Сбросив трубку Хакуджи тут же начал действовать, времени у него было мало. Если не успеет, то возможно сегодня Гютаро умрёт, а вместе с ним отправится на тот свет и Кенджи. Этого Хакуджи не мог допустить, ни в коем случае, даже если он сам умрёт. Как адвокат Хакуджи не всегда помогал только Кенджи, ради хороших связей у крупных инвесторов Хакуджи помогал им с судебными делами. Они приходили к Кенджи за помощью, а он предлагал услуги Хакуджи взамен на хорошие отношения. Это помогало Кенджи подниматься всё выше и выше, план работал без отказно, и так Хакуджи помог многим инвесторам. Благодаря чему Хакуджи обзавелся связами, и среди многих номеров у него был один нужный ему номер. Хакуджи не раздумывая достал старый, кнопочный телефон, и позвонил на номер человека, которого в узких кругах звали просто «Глаз». Тот был профессиональным пробивщиком — сетевой ищейкой, способный найти и пробить любой номер в Токио. Разумеется он делает это не за бесплатно, а за приличные пару тысяч долларов. Понимая что без денег пробивщик на вряд-ли согласиться работать Хакуджи всё же решил позвонить, внутри надеясь на чудо. Хакуджи судорожно прижал телефон к уху, слушая короткие гудки. Наконец на том конце раздался холодный, деловой голос пробивщика. — Да, Хакуджи. Тебе нужно пробить чей-то номер? — Да... Слушай, не мог бы сделать одолжение? Пробей номер без предоплаты, я потом обязательно заплачу. Клянусь! — Я же сказал, Хакуджи. Нет предоплаты — нет геолокации. Мои люди не работают бесплатно даже на лучших адвокатов города. Уж извини. Будут деньги — звони. ​В трубке раздались гудки отбоя. Хакуджи со злостью швырнул мобильник на ободранный матрас. Последние сбережения ушли на аренду этой жалкой бетонной норы, в карманах было пусто, а время неумолимо утекало сквозь пальцы. Кенджи прямо сейчас везли на убой, и мафия не станет ждать. ​Адвокат застыл посреди комнаты, тяжело дыша. Выхода не было. Точнее, оставался один-единственный вариант, от мысли о котором внутри всё сжималось от стыда и глухой боли. ​Коюки. ​Хакуджи медленно сел на край кровати и закрыл лицо руками. Они не виделись несколько лет. В те времена он только начинал строить карьеру под крылом Такаши, и работа поглощала его целиком. Постоянные задержки, ночные вызовы, бесконечная юридическая грязь Кенджи, которую приходилось разгребать... Коюки терпела долго. Она пыталась достучаться до него, умоляла проводить больше времени дома, хотела вернуть того честного, любящего Хакуджи, в которого когда-то влюбилась. ​Но он был слишком одержим своим «долгом». И в ту последнюю ночь, когда Коюки уставшим, дрожащим от слез голосом попыталась начать серьезный разговор, Хакуджи не сдержался. Накопившийся стресс и яд Кенджи, которым он дышал на работе, прорвались наружу — он накричал на неё, наговорив кучу жестоких, несправедливых вещей. ​На следующий же день она подала на развод. Хакуджи, осознав, какого дурака свалял, пытался всё исправить, дежурил у её окон, умолял о прощении — но было слишком поздно. Коюки вычеркнула его из жизни. Он знал, что она так и не вышла больше замуж и до сих пор жила одна, бережно храня осколки их разбитого счастья. ​И вот теперь, спустя годы тишины, он должен был позвонить ей. Не ради того, чтобы вернуть. Не ради того, чтобы узнать, как её дела. А чтобы трусливо попросить денег на спасение парня, который когда-то косвенно разрушил их семью. ​Хакуджи взял телефон. Пальцы заметно дрожали, пока он листал записную книжку до боли знакомого имени. Он нажал на вызов. Каждые несколько секунд ожидания казались ему вечностью, сердце билось в груди, как сумасшедшее. ​Экран моргнул. Вызов приняли, но на том конце провода стояла тишина. Коюки молчала, лишь слышалось её тихое, прерывистое дыхание. Она сразу узнала номер. ​— Коюки... — голос Хакуджи сиплым хрустом сорвался с губ. Он сглотнул вязкий ком. — Я знаю, что не имею права... знаю, что я последний ублюдок на земле. Но мне... мне больше не к кому пойти. Пожалуйста, выслушай меня. Мне срочно нужны деньги. Очень большая сумма. Речь идет о жизни и смерти. ​Он замолчал, готовый к тому, что она просто бросит трубку или накричит в ответ. Но Коюки по-прежнему молчала. Хакуджи зажмурился, чувствуя, как внутри всё горит от позора. Он предавал собственное мужское достоинство, умоляя бывшую жену о помощи, но перед глазами снова вставало лицо умирающего старика Сато. ​«Я верну тебе всё, Коюки, до последнего йена, клянусь... только помоги мне сейчас», — мысленно умолял он, до боли сжимая пластиковый корпус телефона и ожидая её вердикта.