Осколки чужих клятв

Шинобу сидела на заднем сиденье, крепко прижимая к себе Акио. Малыш впервые за долгое время не спал — он тихо лежал, уставившись своими крошечными глазами на лицо матери, словно чувствовал её скрытую тревогу. Чёрная, надёжная Lada ловко лавировала по разбитому асфальту окраин Токио, изредка подпрыгивая на глубоких ямах. ​Рядом сидел Гию. Он застыл, неподвижный и прямой, как каменное изваяние, уставившись в одну точку на спинке переднего сиденья. Цвет его глаз почти исчез — зрачки были неестественно, пугающе расширены, превратившись в два угольно-черных диска. Кожа казалась мертвенно-бледной, а на шее, подрагивая в такт бешеному пульсу, отчетливо проступали синие вены. Будто они пытались вырваться наружу. Он дышал тяжело, вдохи были редкими и глубокими, а по телу то и дело пробегала едва заметная судорожная дрожь. ​— Гию, ты в порядке? — тихо спросила Шинобу, сжимая его свободную ладонь. Её пальцы ощутили, какими ледяными были его руки. ​Он не ответил. Ни единого движения, ни намека на реакцию, словно её голос вообще не долетал до его затуманенного сознания. Стало очевидно: экспериментальный стимулятор Кайгаку выжимал из Томиоки последние ресурсы, и прямо сейчас Гию в состоянии почти комы маниакально экономил каждую каплю сил. Ему нужна была эта энергия для того, что ждало их впереди. ​Поняв это, Шинобу не стала больше его донимать. Отвернувшись, она перевела взгляд на стекло, за которым проплывали серые, полупустые улицы предрассветного города. За рулем сидел крепкий мужчина в глухой маске — один из людей Гютаро. Доверить машину Гию в его нынешнем состоянии было бы чистым самоубийством. ​Шинобу не знала, откуда у бывшего члена мафии столько верных приспешников и как они умудряются появляться так вовремя. Да и, честно говоря, знать не хотела. Сейчас Гютаро был их единственным билетом на спасение, а остальное не имело значения. ​— Далеко еще? — нарушила молчание Шинобу. ​Водитель краем глаза скользнул по ней через зеркало заднего вида и глухо ответил сквозь плотную ткань маски: — Приблизительно тридцать минут езды. Отдохните пока, женщина. Потом времени на передышку у вас не будет. Как доедем — я разбужу. ​— Хорошо, — Шинобу поправила плед на сыне. — Но я могу хотя бы узнать, куда именно мы направляемся? Вы так и не рассказали. ​— Я не знаю, — сухо отрезал мужчина, крутя руль. — Я всего лишь водитель. Как только прибудем на точку, я покину вас. Там будут другие люди. Они всё объяснят. ​Понимающе кивнув, Шинобу вернулась к созерцанию мрачных городских пейзажей. А Гию всё так же неподвижно продолжал сверлить взглядом пустоту перед собой, ведя свой невидимый бой со смертью.

***

​В это же время на другом конце города Хакуджи не находил себе места. После того как люди Хантенгу вежливо, но непреклонно вышвырнули его из убежища мафии, он чувствовал себя загнанным в угол. ​В скромной, тесной квартирке, которую он снял на последние оставшиеся сбережения, Хакуджи мерился шагами от стены к стене. Каждую секунду его преследовал один и тот же немой вопрос: что сейчас происходит с Кенджи? Что это были за «указания», которых велел ждать старик с тростью? Адвокат понимал: над Кенджи нависла смертельная угроза, и мафия разыграет его как разменную монету. ​Как личный адвокат и единственный соратник Сато, Хакуджи презирал саму мысль о том, чтобы сидеть сложа руки. Он никогда так не делал. С самого начала карьеры Кенджи он тащил на себе всю юридическую грязь этого избалованного парня. Хакуджи выигрывал для него суды, которые казались безнадежными. Сколько бы обвинений в мошенничестве, подлогах и махинациях ни летело в сторону молодого архитектора, Хакуджи расшибался в лепешку, выискивал лазейки в законах и умудрялся раз за разом оправдывать его. ​Он обеспечил Кенджи взлет на самый верх. И за все эти годы Кенджи ни разу не сказал ему простого, человеческого «спасибо». Воспринимал верность Хакуджи как должное. Как обязанность раба. ​Хакуджи остановился посреди комнаты и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Любой другой на его месте давно бы ушел, сдал этого эгоистичного ублюдка полиции и вздохнул с облегчением. Кенджи заслужил всё, что с ним происходило. Он родился в семье невероятно богатых людей, был единственным, зацелованным ребенком. Он вырос в абсолютном достатке, впитав в себя гордость, высокомерие и слепую уверенность, что мир вращается вокруг него. ​Его отец, великий архитектор Такаши Сато, мечтал, чтобы сын пошел по его стопам. Старик грезил тем, как увидит Кенджи успешным, как тот найдет настоящую любовь, женится... Такаши до безумия хотел стать дедушкой, качать на руках внуков. Но внезапная болезнь — агрессивный рак мозга — поставила крест на всех его мечтах. Два месяца угасания в хосписе, а затем вечный сон. ​И после смерти отца Кенджи сломался. Словно из него вынули стержень. Он превратился в полную противоположность доброго и справедливого Такаши — стал грубым, злым, ядовитым. Он бесконечно срывался на свою мать, несчастную Айко Сато, виня её во всех смертных грехах, пока буквально не вколотил её своими упреками и жестокостью в могилу. ​Хакуджи прекрасно помнил день, когда впервые встретил Такаши. Хакуджи тогда только окончил юридический факультет, сдал сложнейшие экзамены, но его собственная семья погрязла в миллионных долгах перед безжалостными кредиторами. Ему срочно нужны были огромные деньги. Он искал работу личного адвоката в крупных фирмах, но везде получал отказы — никто не хотел связываться с неопытным юристом. И только Такаши Сато разглядел в нём потенциал. Он нанял его, помог закрыть долги родителей и фактически спас его семью от позора и нищеты. ​Такаши стал для Хакуджи вторым отцом. Они часами сидели в барах, выпивали, старик делился с ним планами, доверял как родному. И именно Хакуджи был тем, у чьей кровати в больнице Такаши впервые в жизни расплакался, зная, что ему осталось всего пару недель. ​«Хакуджи, пожалуйста... присмотри за Кенджи и Айко, — хрипел тогда умирающий старик, сжимая руку адвоката. — Пусть сын унаследует мое дело. Будь рядом с ним, помогай ему во всём. Это моя последняя просьба...» ​Хакуджи закрыл глаза, тяжело и шумно выдохнув. ​Он ненавидел нынешнего Кенджи. Ему было тошно от его выходок, от его эгоизма, от того, что тот сотворил с Шинобу и Томиокой. Но Хакуджи дал клятву. Он обещал человеку, который спас его жизнь, что сохранит его наследие и убережет его сына. Он не мог обесценить предсмертные слезы Такаши. Не мог позволить его трудам сгнить. ​Хакуджи был старше Кенджи на пять лет, и сейчас он чувствовал себя старшим братом, который обязан вытащить непутевого, озлобленного мальчишку из петли, в которую тот сам себя засунул. Даже если эта петля была свита самой мафией. ​Адвокат резко распахнул глаза, бросился к столу и схватил свой телефон. Хватит ждать указаний от монстров вроде Хантенгу. Если мафия собирается использовать Кенджи как приманку для Гютаро, значит, Хакуджи должен найти Гютаро первым. Пора было задействовать свои старые, скрытые связи в юридическом мире Токио. Костьми лечь, но исполнить последнюю волю покойного Такаши.