Вторая глава

В класс я зашел за две минуты до звонка. Первым уроком была моя ненавистная математика. Учительница, Татьяна Сергеевна, всё время придиралась. Даже если я решал всё правильно, она снижала оценку за почерк. Каждый урок она любила заострять внимание на моём внешнем виде. Да и как этого не делать? Ведь зубы у меня желтые, рубашка мятая, так ещё и мала. Особенно она любила повторять, что волосы больше напоминают гнездо, нежели причёску ученика. Но оно и понятно. Расчёску я не всегда мог найти. Иногда папа закидывал её случайно под кровать или куда-нибудь в угол. А в углу всегда сидели пауки. Я всегда боялся насекомых, особенно пауков. Мама вечно говорила, что негоже мальчику трястись при виде пауков. Но что я могу с собой поделать? Отцу часто все вещи мешали, а раз так, то зачем они вообще? Недавно он выкинул целую коробку, в которой и лежала моя расчёска. Теперь я всё время буду похож на чучело. Будет сложно. Главное — дождаться, когда мамочка купит новую. Лишь бы это случилось поскорее. Когда я сел за парту, лицо моей соседки скривилось в отвращении. Она демонстративно зажала нос и громко сказала: — Откройте окно, кажется, Мишка в канаве сегодня мылся! Ей нравилось говорить подобное каждый день. Я не понимаю почему, это ведь так по-детски. Но обидно было. Все в классе засмеялись и стали фукать, подтверждая её слова. Некоторые зажали нос рукой. Я хотел провалиться сквозь землю, но прозвенел звонок. Все ребята стали возле парт, когда учительница вошла в класс, и лишь продолжали тихо посмеиваться. Я стоял опустив голову. Я никак не мог понять, что же я чувствую. Злость? Обиду? Боль или грусть? Как будто всё сразу, только вот обидно мне точно не было. И злости тоже... А чувствую ли я хоть что-то? Из раздумий меня вырвал голос учительницы, которая сказала садиться. Через пять минут после переклички она назвала шесть фамилий учеников, которые должны были выполнить три номера, а после она соберёт у них тетради. И конечно же, в их число вошёл и я. Кое-как сделав два задания, я перешёл к третьему. И вот тут я понял, что вряд ли смогу получить что-то выше тройки. Переписав пример, я сверлил его взглядом. 35 + (83 − 22) = ? Эти числа такие большие, но остальные пять моих одноклассников, кажется, так не считали. Я заметил муху, сидящую на моей парте. Мне вдруг захотелось её раздавить. Она же такая маленькая, зачем ей жить? И я это сделал. Ладошкой прижал её к парте и почувствовал, как она сплющивается. Я слегка прокрутил ладонью, размазывая муху, чтобы наверняка та умерла, и вытер руку о край стола. Спустя четыре минуты Татьяна Сергеевна сказала сдавать тетради. Пример я так и не решил. — Соколов, почему у тебя вечно жёлтая тетрадь? Вот посмотри, у Верочки листы белые, а у тебя что? И вот как ей объяснить, что все вещи в квартире у нас желтые? Если не от старости, то от сигарет, которые родители курили, кажется, всё время. Ковёр в моей комнате, когда-то невероятно белый, сейчас напоминает жёлто-оранжевую тряпку. И это за полгода после моего восьмого дня рождения. Бабушка подарила перед смертью... Все подарки, которые я когда-либо получал, хоть их и было немного, были от неё. И все они были горячо любимы. — Два, Соколов. Такие лёгкие задания, а решить не можешь. Интересно, кем же ты вырастешь, — с ухмылкой сказала она. Мне казалось, что ещё чуть-чуть — и она начнёт шипеть, как змея. Справедливости ради, хочу сказать, что она не только со мной так разговаривала. Просто ко мне было больше поводов пристать. Я встал, подошёл к столу учительницы и забрал свою тетрадь. Проходя две парты — я сидел на четвёртой, — я споткнулся. И не обо что-нибудь, а о ногу той самой Верочки. Все стали смеяться, а я почувствовал, как что-то тёплое течёт по моей губе. Татьяна Сергеевна встала и подошла ко мне, осматривая. Оценив ущерб, мы с ней отправились в медпункт. Уже там я узнал, что разорвал губу. Меня обмазали зелёнкой и приложили лёд. Медсестра сказала вызывать мать. Только не это. Опять. Она опять будет кричать. Я не хочу слышать её крики. Мама приехала через тридцать семь минут. Я ожидал гнев в её глазах. И мои ожидания подтвердились. Она спокойно зашла в медпункт и осмотрела меня. Учительница не стала много говорить, знает, что маме не интересно, что произошло, сказала лишь, что я упал. Но ведь я не сам споткнулся. Хотя всем ведь плевать. Учителя не замечают, что в классе что-то не так. Быть ненавистным всем в классе — уже норма для меня. Для учителей, видимо, тоже. Когда мы вышли из медпункта, мама отправила меня домой, а сама пошла обратно на работу. Утром она работает кассиршей, потом уборщицей. На третьей работе, я точно не знаю, она работала в каком-то магазине алкоголя. Три работы — лишь бы хватало на коммуналку. Отец пропивал и свои, и её деньги. Когда она уходила, я видел, что её зубы плотно сжаты. Она злится. Мне жаль, что я её подвёл. Снова всё испортил. Хорошо хоть рубашка не испачкалась в крови. Тогда бы, думаю, она убила меня прямо там. Ведь рубашка всего одна. На новые денег нет. Зайдя домой, я увидел, что отца нет дома. Это хорошо. Нет, конечно, я люблю папу, но... Мне спокойнее, когда я один. Главное, чтобы он не привёл вечером своих друзей. Особенно мне не нравился дядя Ваня. Он вечно сажал меня к себе на колени и трогал мои ноги. Это странно. Разувшись, я направился в комнату вместе с рюкзаком. В животе заурчало. Я не ел уже три дня. Нужно поискать хоть что-то. Может, где-то завалялся кусок хлеба. Перед этим я пошёл в ванную и помыл руки. Обыскав каждый шкафчик, я нашёл лишь два куска хлеба с плесенью и сгнившее яблоко. Выкинув яблоко, я достал нож. Срезав плесень с хлеба, откусил кусок. Не так уж и плохо. Хотя местами хлеб был мокрый, а местами твёрдый, как булыжник. Могло быть и хуже. Губа начала ныть и пульсировать из-за еды. Но это не страшно. Приступы дикой боли от голода страшнее. Поев, я сел делать уроки. Открыв тетрадь по математике, стал снова прожигать этот пример глазами. Я должен его решить. Надеюсь, тогда мама не будет так сердиться. Я считал в столбик — и у меня получилось! Надеюсь, мама обрадуется. Главное, чтобы она не рассказала отцу... Папа, когда узнавал, что я не мог что-то решить или если в школе что-то случалось, наказывал меня. Он просил принести ремень и бил. Бил по всему телу. Только лицо не трогал, чтобы люди не увидели. И мне говорил прятать синяки. Не понимаю зачем, всех детей ведь бьют. Но раз папа сказал, то я прятал. Правда, однажды папа ударил меня слишком сильно. Я тогда получил двойку по литературе. Он даже ремень не взял, бил прямо кулаками. Один удар попал мне в челюсть. У меня аж зуб отлетел, хорошо, что он был молочный. Правда, синяк остался надолго. Сошёл лишь через три месяца. Отец с грохотом открыл дверь через три часа, после того, как я сел за домашку. Он пришёл с дядей Ваней. Надеюсь, они не вспомнят про меня. Не хочу снова сидеть у него на коленях.