Глава 11. О шантаже, похмелье и неожиданных осознаниях.

Пробуждение было медленным, вязким. Хью чувствовал, что ему тепло и удобно, а от подушки пахло чем-то знакомым — горьковато-цветочным. Шевелиться не хотелось. Вчерашняя ночь помнилась смутно: Артур и Шелби уснули в гостиной, он пошёл в свою комнату, а дальше — провал. Он сделал усилие, перевернулся на спину и тут же застонал. Голову словно прострелили. А потом чья-то прохладная ладонь легла ему на лоб, и облегчение накатило волной. Хью невольно улыбнулся. — На твоём месте я бы не шевелилась. Лежи спокойно и постарайся уснуть, — коснулся его ушей тихий голос. Айлендз сел в кровати так резко, что голова закружилась. Прохладная ладонь мягко надавила ему на голову, заставляя лечь обратно. — Сказала же, не шевелись, Хью. Или мы говорим на разных языках? Сделав над собой усилие, он открыл глаза, видя лишь мрачные очертания предметов вокруг. Очевидно, на нём не было очков. Чей-то силуэт нависал над ним в полутьме. — Оливия? — осознание было страшнее смерти. — Вижу, ты не совсем растерял когнитивные навыки. Спи. Тебе ведь плохо. Поговорим, когда полегчает. — Где я? — хрипло выдохнул он. — Очевидно, там, где быть не должен, — в её голосе слышалась улыбка. — Не переживай ни о чём. Ты одет, я в пижаме, Хью. Просто спи. — Лив… у меня так болит голова, ты даже представить себе не можешь, — вдруг пожаловался он. Через несколько мгновений его голову бережно приподняли, а к губам поднесли таблетку. — Открой рот, Хью. Он ощутил кисло-горький привкус аспирина, прежде чем его губ коснулось холодное стекло, скрывающее за собой газированную минеральную воду. — О, Господи… ты просто ангел, Оливия. — Я — демон, Хью, — вздохнула она, укладывая его всё ещё гудящую голову на своё худое плечо. — Просто ты ещё не до конца это осознал. Её холодная ладонь легла ему на горящие веки, и он, кажется, уснул. Второе пробуждение было куда приятнее. Подушка была не очень мягкой и тёплой, но было так спокойно, что не хотелось просыпаться вовсе. Он на миг приоткрыл всё ещё воспалённые глаза, но его горящего лба коснулись прохладные губы, и он послушно прикрыл глаза. Хью мерещилось, будто его волосы кто-то перебирает пальцами, шепча в них что-то тихое, успокаивающее, но имеющее какую-то странную власть над ним, поэтому он снова уснул, протянув руку и прижав к себе чьё-то тёплое тело, дарующее небывалый покой уничтоженным алкоголем нейронам. Когда Айлендз открыл глаза в третий раз, отцовские часы, тикающие на его запястье, пробили далеко за полдень. Он проснулся лицом в подушку, пропахшую Оливией, но её самой не было рядом. Она появилась только через пятнадцать минут, расточая вокруг себя тепло, запах мыла и шампуня. — Проснулся? Как себя чувствуешь? — участливо спросила она, трогая его лоб тёплой ладонью. На ней был махровый белый халат, плотно завязанный на талии, и тюрбан из полотенца на голове. Девушка опустилась в кресло и глотнула из стакана что-то, подозрительно напоминающее по запаху джин. — Куда лучше, чем когда открыл глаза первый раз, — признался он. — Как я оказался здесь? И что я… — Я же сказала, что ничего, — тихо ответила она. — Разве что ты сделал мне предложение стать твоей женой или что-то вроде того. Хью резко вскинулся, но упал обратно. Оливия тут же очутилась рядом. — Чёрт, Хью. Я же просто шучу. Артур накачал тебя так, что ты, бедный, едва дошёл сюда. Не думаю, что ты планировал проснуться здесь. Просто так вышло. Сходи, прими душ, а когда тебе полегчает, мы поговорим, ладно? — Ладно, — спокойно согласился он. — Я теперь твой должник, Лив. — Пока ты будешь приходить в себя, я придумаю тебе наказание. — Хорошо, — серьёзно кивнул он. Хью вымылся до скрипа кожи, чувствуя, как облегчение накатывает волной. Когда он, причёсанный, умытый и застёгнутый на все пуговицы вернулся в комнату, волосы Оливии были собраны в высокий хвост, а сама она одета в другое платье, того же тёмно-синего оттенка. — Спасибо тебе, Лив, — тепло поблагодарил её он. — Если бы не твоя забота, я бы умер этим утром. — Я знаю о похмелье очень многое. И почти все эти знания пришли ко мне против моей воли. Меня, к сожалению или к счастью, пожалеть было некому. — И всё же, я твой должник. Проси меня о чём хочешь. — Прямо обо всём, чего я захочу? — тихо спросила она. — Да. Обо всём. — Тогда, если ты не хочешь, чтобы Артур узнал о том, где ты проснулся, я хочу взамен одну услугу. — Всё, что угодно, — смело ответил Хью. Оливия смерила его каким-то странным взглядом, прежде чем произнести: — Я хочу поцелуй, Хью. Не такой, как под омелой. А настоящий, о котором все девочки шепчутся. — Ты сама не знаешь, о чём просишь, — тихо сказал Хью. — Я всегда знаю, о чём прошу. Потому что делаю это очень редко. Почти никогда. Кому, как ни тебе, знать об этом, Хью. Она стояла совсем рядом, напротив него, источая этот свой горьковато-цветочный запах, что преследовал его всё утро. Хью бережно заправил чуть влажную прядь её волос ей за ухо и чуть подрагивающим пальцем провёл по её скуле, легко скользя по мягкой тонкой коже к её губам. — Оливия, — вздохнул он, — ты просто девчонка. — Его большой палец чиркнул по её обветренной нижней губе. — Девчонка. А ты кого ожидал, Хью? Её глаза скрестились с его. — Я не могу. — Ты стоишь в шаге, Хью. И ты этого хочешь не меньше, чем я, — тихо выдохнула она. — Закрой глаза, — вместо отповеди скомандовал он. Хью легко склонился к её лицу и почувствовал, как их дыхание смешалось. Он чувствовал запах зубного порошка и джина, смешанного в её дыхании. И всё же он легко коснулся её губ. Затем мягко, но уверенно смял своими губами сначала её нижнюю, а затем, легко втянув губами, её верхнюю губу. Его ладони зажили своей жизнью: одна ласкала её затылок, а вторая плотно прижимала к себе. Хью разорвал поцелуй, выравнивая дыхание, но с её губ вдруг сорвалось: — Ещё… Одно слово — и его контроль полетел к чертям. Ладони сжались на талии уверенным жестом собственника, заставляя собственные руки задрожать, прижимая её хрупкое тело ближе, чем это было возможно в принципе. Он целовал её исступлённо, жадно, прижимая к себе так близко, что между ними не прошло бы и лезвия. Мир вокруг исчез, прекратил свой бесконечный бег. Единственной оформленной мыслью в его висках было её имя, а всё, что было важно, — это прижимать её к себе с силой и исступлённо целовать. Это был момент вне времени и пространства, где существовало только кратковременное «здесь и сейчас». Хью остановился лишь когда кончился воздух в лёгких, резко отстраняя Оливию от себя и отступая на расстояние вытянутых рук, которыми ещё мгновение назад тесно прижимал к себе. Он дрожал, его дыхание было сбитым и рваным, словно он бежал дистанцию в сто метров по дну реки, задержав дыхание. — Хью? — собственное имя ударило пощёчиной. — Ничего не говори. Пожалуйста. — Это было… — Оливия. — Прости меня. Он едва не рассмеялся. Из них двоих прощения просить должна была явно не она. Это ему впору было ехать в церковь и исповедоваться, стоя на коленях. Хотя он не сделал ничего, всего лишь поцеловал её. Поцелуй был не страшным. Страшным было то, как он хотел этого поцелуя. Она даже не подозревала, что она делала с ним, какой убийственной властью обладала. Одно её слово — и он сорвётся, о чём пожалеют они оба. — Мне тебя не за что прощать. Но я тебя прошу — ничего не говори. Оливия отошла, налила ему из графина воды. — Ты тяжело дышишь. Выпей, — в её глазах блеснула тревога за него. Он осушил стакан, со стуком ставя его на место. — Послушай меня внимательно, пожалуйста. Я совершил ошибку, когда поцеловал тебя. Я не должен так поступать. — Хью… — Я, кажется, просил тебя, Лив. Не говори ничего, — он горько усмехнулся. — Мне тридцать пять, тебе шестнадцать. Я друг человека, которого ты считаешь отцом. Я не могу… — Чего ты не можешь? Поцеловать меня? Ты тоже этого хотел. — Именно поэтому и не могу. Я не должен хотеть этого. Это неправильно. Если ты этого не видишь, то просто представь, что ты это я. Посмотри на мир моими глазами и скажи, что я поступил правильно. Этому нет оправдания, Лив. Она тихо вздохнула и обняла его со спины, прижимаясь щекой к его лопаткам. — Прости меня, Хью. — Я же уже говорил тебе, мне не за что тебя прощать. — Есть, — упрямо повторила она. — Ты просил меня посмотреть на мир сквозь призму твоих убеждений. И я посмотрела. — Если ты смотрела через призму моих убеждений, то должна была видеть, что из нас двоих прощения просить должен был я, — он осторожно разжал её руки, обнимающие его за талию. — Я не хотела тебя сломать, Хью. Он едва не рассмеялся. Это он должен был успокаивать её и просить прощения. — Если не хотела, Лив, то не ломай. Подумай хорошо об этом. И если ты однажды решишь, что тебе это действительно нужно, то я буду рядом. Но не так. Хью стремительно вышел из комнаты, оставляя её в одиночестве. Оливия села на кровать, взяла стакан, минутой ранее из которого Хью жадно пил воду, наполнила его джином и сделала большой глоток, в одиночестве и тишине позволяя своему лицу скривиться от горечи алкоголя и бьющему в нос хвойному послевкусию. По щекам неожиданно потекли слёзы. Она почувствовала, как то единственное, чего она хотела в этой жизни попросить лично для себя, сломало другого человека. — Какая же ты идиотка, Оливия… — хрипло выдохнула она в тишину. — Неужели ты думала, что теперь всё будет так, как хочется тебе? Она не могла знать, что Хью, выйдя за дверь её комнаты, несколько минут стоял напротив закрытой в глупом порыве двери и осознавал сам себя, пытаясь привести в порядок мысли. Он касался своих губ, пытался вести здравый анализ, но случившееся совсем ему не поддавалось. Поэтому он вошёл в комнату, где должен был оставаться этой ночью, трижды умылся и четырежды критически осмотрел себя в зеркало, прежде чем выйти и спуститься в гостиную. Шелби и Артур, умирающие от похмелья, нашлись тут же. Они пытались вышибить клин клином, но Хью лишь покачал головой, глядя на их тщетные попытки. — Хью, ты вроде не такой помятый, как мы, а выглядишь несчастным. Плохо спал? — Артур даже не язвил, напротив, его голос звучал тихо. — Что-то вроде того, Артур, — тихо отозвался Хью. — Налей-ка и мне немного. Оливия не спустилась к обеду. На вопрос Артура Уолтер вежливо ответил, что мисс Оливия в библиотеке, читает книгу. Хью ощутил, как больно сжалось его сердце. Первым порывом было встать и пойти туда, ещё раз объясниться с ней, но он остался в кресле, не в силах уйти оттуда. Не спустилась она и к ужину. Даже когда Артур и Шелби, немного ожившие к вечеру, разошлись по комнатам, Хью остался сидеть у камина безмолвной фигурой. Сейчас его терзала мысль о том, что не только он поломался сегодня, но и то, что для неё, живущей в броне из сарказма и горечи, это тоже было важно. Незаметно, за этой тревожной мыслью, он задремал, прямо в кресле, у ярко горящего камина. Когда Хью открыл глаза, в соседнем кресле сидела она. С сигаретой в тонких пальцах, со стаканом, из которого он пил, а не с тем, в который она обычно наливала джин. Она сидела тихо, молча и смотрела в едва тлеющие угли. — Оливия? — он попытался выпрямиться, но она лишь тихо усмехнулась. — Не вставай, Хью. Я не смогу ручаться за себя, если ты окажешься близко. А сломать тебя ещё больше — значит сделать больно и себе. А я не люблю, когда мне больно. Мне шестнадцать, тебе тридцать пять, я не должна была просить тебя переступить через самого себя. Там, наверху, ты просил меня молчать. Здесь, внизу, об этом прошу уже я. Молчи и ничего не говори. И он молчал, откинувшись в кресло и слушая её. — Я попросила тебя о поцелуе из чистого эгоизма. Потому что впервые в жизни я захотела кого-то поцеловать, Хью. Прости меня за эту просьбу, но не за сам поцелуй. — Почему… — Молчи, чёрт возьми! — порывисто воскликнула она, но куда тише добавила: — Пожалуйста… я исповедаюсь лишь однажды, но больше не жди этого. Я хотела поцеловать тебя, но не знала, что ты хочешь этого ещё сильнее. Прости. Она бросила окурок в камин и исчезла из комнаты. Хью смотрел на опустевшее кресло, на оставленный ей полупустой стакан. Он взял его в руки, долго раскачивая джин по стенкам и вдыхая его горький запах, прежде чем допить одним глотком. Рано утром Хью уехал, не сказав ей ни слова на прощание. Оливия ощутила вдруг, как внутри всё рухнуло и опустело. Дорогу в логово Алукарда она знала из рассказов Уолтера. Именно так она могла поздравить его с Рождеством. И именно так она могла воспользоваться правом «приходи, когда захочешь». Не то чтобы она хотела. Просто спустилась на глубину ада и молча упала, обнимая худые колени вампира и поливая их своими слезами. — И что ты делаешь? — спросил Алукард из темноты. Его голос был ровным, почти скучающим. — Просто молчи, — выдохнула она, не поднимая головы. — Ты не в праве приказывать мне. — Но в праве попросить. И прошу тебя. Она подняла лицо на мгновение — мокрое, опухшее, жалкое — и снова уткнулась в его колени, даже не проверив, туда ли попала. Алукард не отодвинулся. Он вообще не шевельнулся. Только красные глаза смотрели на неё сверху вниз с ленивым интересом. — Хорошо, — сказал он. — Проси. Она плакала долго, не скрываясь, не пытаясь взять себя в руки. В подвале было тихо — так тихо, что слышалось только её дыхание и всхлипы. Алукард не проронил ни слова. Просто сидел, позволяя ей быть. Когда плечи перестали вздрагивать, она выпрямилась, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Посмотрела на него снизу вверх — заплаканная, несчастная, но с тем же вызовом, что и всегда. — Он уехал, — сказала она. — Даже не попрощался. — И поэтому ты здесь, — усмехнулся Алукард. — Логично. — Мне больше не к кому. — Ко мне? — он склонил голову к плечу. — Ты хоть понимаешь, насколько это странно? — Я виновата, — тихо сказала она, пропуская его слова мимо ушей. — В чём? — В том, что люблю его. В том, что попросила поцеловать меня. В том, что я — это я. И поэтому я виновата. Алукард молчал. Потом откинулся в кресле, закидывая ногу на ногу. — Он что, отказал? — спросил он без всякого интереса. — Нет. Он… сделал это. А потом сказал, что не должен был. — Значит, трус. — Не смей! — она вскочила, и в голосе её зазвенела ярость. — Он не трус! Он просто… он не может. — Потому что боится. — Потому что ему тридцать пять, а мне шестнадцать. Потому что он друг Артура. Потому что он боится сделать мне больно. Это не трусость, это… — Совесть? — Алукард усмехнулся. — Какая разница. Результат один: он сбежал, а ты плачешь у ног чудовища. Она сжала кулаки, но промолчала. Спустя мгновение опустилась обратно на пол, прислоняясь спиной к его креслу. — Он любит тебя, — вдруг сказал Алукард. Она вздрогнула, но не обернулась. — Откуда ты знаешь? — Я видел, как он смотрит на тебя. Так смотрят на вещь, которую хотят, но не могут взять. Мой хозяин смотрел так на свой последний автомобиль, прежде, чем решился его взять. Разница лишь в том, что твой трус никогда не решится. — Не называй его так. — Как прикажешь. Она замолчала, переваривая услышанное. Потом тихо спросила: — И что мне делать? — Понятия не имею, — в голосе Алукарда мелькнула усмешка. — Я монстр, а не брачный советник. — Ты бесполезен. — Это ты меня только что поняла? Она почти улыбнулась. Почти. Потом поднялась, чувствуя, как затекли ноги, и направилась к выходу. На полпути остановилась. — Алукард. — Что? — Помнишь ту ночь, когда ты устроил мне кошмар? — Я много чего устраивал, — равнодушно ответил он. — Ту, где я выбежала на улицу. Я тогда думала, что сойду с ума. — И что? Она обернулась. — А потом пришёл Хью. Просто сел рядом. Ничего не спрашивал. Не пытался утешить. Просто был там. — Ты хочешь сказать, что я был полезен? — бровь Алукарда приподнялась. — Я хочу сказать, что даже твои кошмары привели к чему-то хорошему. Так что мне, в общем-то, плевать, что ты тогда сделал. Она вышла. Алукард смотрел ей вслед долгим взглядом, а потом едва заметно усмехнулся.