Глава 7. Прыгну со скалы

— Какое у тебя любимое время года? — Зима... Мотя шмыгнул носом и немного сиплым голосом сказал: — А че так? Холодно ж капец, а дома ещё и батареи еле греют... — Ну, в этом есть своя романтика. Знаешь, на улице снегопад валит, а ещё и если большие хлопья... Я в такую погоду гулять любила, только мама не всегда разрешала. Я так один раз целый час под фонарём кружилась и ловила ртом снежинки, мама увидела и домой загнала, а потом я заболела сильно... Но так-то классно. Знаешь, особенно если дома какао сварить с молоком, у окна сидеть в тепле... — Как-то это... Фальшиво. Знаешь, вот тип как на картинках в интернете. Мне кажется, тут надо что-то другое ловить. — А мне кажется, зима классная. Самое лучшее время для отношений. Тебе есть с кем греться, и ты не чувствуешь себя одиноко. — А чем это отличается от весны, лета или осени? — Да ничего ты не понимаешь. — Девушка слегка толкнула его плечо и тихо засмеялась, чуть прищурив свои серо-голубые глаза. Мотя украдкой глянул на неё. Её русые волосы, выглядывающие из-под шапки, будто сами источали домашнее тепло и уют. От них пахло медом, орехами и жасмином. Но именно поэтому Моте подолгу нравилось обниматься с Мирой. Но Мира с неприязнью убирала под шапку свои отросшие до каре волосы.       Мира была причиной его разрастающегося в груди тепла. Но она не была огнём. Ей он мог порой, поддавшись доверительной атмосфере, рассказать что-то личное. После у него что-то неприятно кололо внутри, но он старается не показывать этого, чтобы Мира сама не придала этому значения. Но любил он её всем своим сердцем. Как умел.       Однажды, когда она пригласила Мотю к себе в гости — он не делал подобного в ответ, ведь боялся оставаться с ней один на один без свидетелей; на улице ещё можно — произошел довольно показательный разговор. — Почему ты всегда такой холодный? — Я холодный? Да ты потрогай!       Он коснулся её тыльной стороной ладони, но сам почувствовал, насколько у неё горячая кожа. — Не ну с кровообращением, может, у меня не шустро, но тут, скорее, здоровье... — Да не про это я! Знаешь... — Мира сделала глубокий вдох. — Просто я не чувствую, что ты меня любишь. Ты не говоришь совсем.       Мотя поставил чашку с чаем, из которой только хотел отхлебнуть. — В смысле не люблю? Я тебя люблю, я вроде всегда говорил. — Нет, ты совсем не говоришь. Ты знаешь, — она чуть запнулась от волнения, Мира боялась выглядеть уязвимой и капризной, — ты только сердечки мне в сообщениях пишешь, но это как-то неискренне! Ты так делаешь только потому, что я тебе сердечки отправляю!       Мотя совсем не понимал, почему она завелась на ровном месте. Он сразу вспомнил другого важного для себя человека, который точно так же переживал по пустякам — маму.       Матвей встал из-за стола, подошёл к Мире, взял её за руки и сел у её ног на пол. — Мира, ты чего? Я ж тебя правда люблю. Я тебе всегда что-нибудь покупаю, когда есть возможность, я с тобой обнимаюсь. Что не так, скажи? — Он был на удивление спокоен. Мира всегда думала, что его клоунские выходки — это показатель несерьёзности, но сейчас он вёл себя иначе. Как взрослый. Как её отец. И Миру озадачило это. — Мотя, ты ж вот покупаешь... А души в этом нет. Ты бы хоть фантазию проявил. Сам бы что-нибудь сделал. Что толку от твоих шоколадок? Я их все съела и не помню уже. А вот если бы там открытка какая-нибудь... Нет! Всё! Вот я тебе сейчас рассказала, ты мне это подаришь, и не будет сюрприза, потому что я сама тебе подарок загадала.       Матвей сидел и смотрел на неё преданными глупенькими глазками. — Солнце, я сейчас нихера не понял. Че ты хочешь? Мира вдруг заплакала. — Ты всё мимо ушей пропустил? Почему ты заставляешь меня унижаться? Я тебе ещё раз должна пересказывать? Да не смотри ты на меня такими глазами!       Она сдерживала слезы как могла, вытирала их запястьями. Мотя встал с колен, поднял миру с кресла за руку и обнял. Мира всё играла в неприступную. Но не от вредности. Ей не нравилась собственная уязвимость. На самом деле она всегда думала, что в душе она как пацан. Часто ходила с мотиными друзьями куда-нибудь в гараж к Вове или по заброшкам шастать. Ей нравилась эта романтика мальчишеской жизни, но одно удручало. Как бы смело она себя ни вела, к ней всё равно относились иначе. Её берегли, не всегда брали с собой, боясь, что она поранится. А ей хотелось вписаться. Хотелось дурачиться, как Мотя. И ей хотелось быть такой же непосредственной и сильной.       Мира часто слышала эти банальные поговорочки про «мальчики не плачут», «соберись, будь мужиком», «ну че ты как баба». Её невероятно обижало это пренебрежительное «баба». Мира хотела вычеркнуть из жизни всё женское. Рассорилась с подругами, перестала носить платья, пыталась вникнуть в мужские темы — машины, игры, психологию. Но машины ей были неинтересны, компьютера не было, а психологию она поняла выборочно — только то, что хотела слышать.       Финальным штрихом была стрижка. Как-то раз она закрылась в ванной, собрала волосы в высокий хвост и без сожалений состригла всё под корень. Когда резинка с волос упала на пол, взору девушки открылась не самая приятная картина. Рубленые кривые пряди упали на лицо. Мира зарыдала.       На следующий день в школу она пришла с короткой стрижкой. Мама Миры, увидев результат отчаянного эксперимента, долго ругалась и причитала: — Ну что ты с собой сделала-то, а? Бессовестная! Такая красивая коса была, такие волосы шикарные... А бабушка поддакивала: — Сейчас вообще на мальчика похожа стала. Или вообще не пойми на кого. Неведома зверушка. Страх один.       А Мира всё ревела и ревела, но уже от унижений. Её лицо было ярко красным и влажным от многочасовой истерики. Но родители всё не унимались. В конце концов они отвели её в парикмахерскую и привели в порядок стрижку.       Мотя перемены во внешности Миры воспринял легко. Он заметил, как ей было неловко и в то же время радостно, поэтому поддержал. Однако он не подозревал, радовалась она от того, что она для себя больше стала похожа на парня. Всё меньше презрительно-женского в ней читалось.       Но Мира не могла вычеркнуть себя. Её раздражала её потребность в одобрении и любви, раздражали родные, раздражали отрастающие волосы, которые уже ниже ушей были. — Нет, дорогая, ты будешь их отращивать! Не дело тебе так ходить! Тебя вон Матвей твой бросит. Бабушка поддакивала: — Да и слава богу, если бросит! Он вон какой хулюган! Постоянно вижу его с дружками евоными, наркоманами! Не надо нам такого! Я вообще слышала, что они по помойкам шарятся! Мамашка-то его, видать, пьяница та ещё, к гадалке не ходи! Совсем за ребёнком не следит! — Хватит! Ты ничего про него не знаешь! — Ты на бабушку голос повышаешь?! Скотина такая! — Мать вмазала хлесткую пощёчину Мире своей мокрой от мытья посуды рукой. — Я всё равно волосы отстригу, и мы с Матвеем поженимся! И я наконец съеду от вас! — Только попробуй! Отстрижешь опять криво — будешь ходить позориться, я тебе парикмахера оплачивать не буду.       Кажется, слова про Матвея пролетели мимо ушей матери. А бабушка, по-прежнему сидя в углу кухни, пробубнила под нос: — Ох и намучаемся мы с ней. Ещё в подоле принесёт... — Сплюнь, мама! — Фыркнула женщина.       В один из январских вечеров Мотя, как всегда, провожал Миру до её дома, попутно рассказывая о планах на выходные с пацанами. — Надо будет к Вовке заскочить, мы давно выпить хотели, а ещё Некит звал в воскресенье в плойку поиграть. Так что ты это не теряй, короче. Мира остановилась. — Я поняла теперь, Мотя. Ты меня за нос водил... Не нужна я тебе. Короче, я устала. Надо...       Мира поджала губы и посмотрела себе под ноги, затем в последний раз посмотрела в карие Мотины глаза и тут же отвернулась. — Надо нам расстаться. Я уже всё решила. Нос предательски защипало. Только не слёзы и только не сейчас. — Я вообще-то и сама тебя теперь не особо люблю, у тебя друзья на первом месте! И вообще, сразу понятно, что я для тебя пустое место! Я просила тебя больше не бухать, а ты меня не слушаешь! — Мира... Ну давай я не буду пить, давай вместе проведём день, если хочешь. — Нет! Поздно, Мотя! Всё!       Мира открыла дверь подъезда и попыталась быстро проскочить в неё, но Матвей быстро её перехватил. — Да давай поговорим, надо ж разобраться. Да не беги же ты!       Они зашли в подъезд. Мира побежала вверх по лестнице, Матвей не стал её останавливать, просто кричал вдогонку: — Солнышко, давай ты дома успокоишься, и мы вечером созвонимся? — Нет, всё, забудь про меня!       И она убежала в квартиру. Мотя решил, что не стоит её сейчас тревожить. С человеком, которого поглотили эмоции, разговаривать бесполезно, это он ещё с детства знает. Матвей лишь неспеша пошёл домой. Всю дорогу он шёл в своих раздумьях, а когда пришёл домой, то обнаружил, что вся его шапка и капюшон были в снегу, крупном таком, хлопьями.       Ночью он решил написать Мире первым. Но зайдя в мессенджер, где они обычно переписывались, он обнаружил, что Мира удалила чат и заблокировала его. Он долго решался, время всё же позднее, но всё же позвонил. Оказалось, что и номер был закинут в ЧС. Он не знал, что в таких случаях делать. Матери дома не было, от неё не позвонишь. — Блях, Тимур спит, наверное.       Но была не была. Мотя выбежал в домашних тапочках и куртке во двор, оттуда в соседний подъезд. — Тима, выручай. Мира меня везде блокнула, не могу дозвониться. — Я тут чем помогу? — Тимур был сонный и немного ворчливый. Голос его хрипел. — Дай я ей с твоего телефона позвоню.       Вместо ответа Тимур шумно вдохнул и пошёл в комнату, оставив входную дверь открытой. Вернулся он с телефоном. — Звони. — протянул ему. И Мотя позвонил. Мира взяла трубку не сразу. — Але, солнце, ты только не отключайся! Сбросила. Повторные звонки. Итог тот же. — Слушай, Моть, иди домой, отоспись, может у неё временный сдвиг по фазе, завтра сама напишет. — Дак ведь не было у неё раньше такого. Она сказала, что мы расстаёмся, мы даже нормально не поговорили. — Вы уже сколько раз так расставались? Мотя промолчал. Он прекрасно знал, к чему клонит его друг. — Сейчас просто как-то по-другому было. — Забей. Хотя знаешь, я бы на твоём месте смирился. Сильно часто она тебя как игрушку туда-сюда, люблю — не люблю. Может, вам реально расстаться надо? Всем спокойнее станет. — Да блядь нет. — Мотя как-то нервно посмеялся. — Не расстанемся мы. Всегда как-то мирились, и щас помиримся. — Поступай как знаешь. Ладно. Споки ноки. И Тимур закрыл дверь. Мотя пошёл домой. Уже лежа на разложенном диване он вдруг подумал: — Зимой-то надо вместе греться. Как-то у нас это не получается. И, повернувшись к стене, уснул. Во сне тихо плакал.