- 1 -

      Хедер стояла на обрыве, наблюдая, как закатное солнце приближается к границе океана. Невысокая каменная ограда обрамляла край обрыва, откуда, спустившись по скалистым ступеням, можно было попасть на пологий песчаный берег острова Берсерк. Отсюда совсем недалеко было до Берсеркского Базара и Каменной площади, поэтому многие племенные праздники, вроде Дружеских заплывов в ледяном океане, проводились на этом берегу. Сейчас песчаный берег был пуст, не считая небольшой компании юных викингов, прогуливающейся у кромки воды. Ветер доносил до Хедер их голоса и смех.       Ее племянница, Мила, прижималась к немного исхудавшему викингу-Хулигану. Она обнимала его за талию, его рука лежала у нее на плечах: Мила служила опорой для молодого Ингермана, поскольку тот еще не до конца оправился после травм. Хотя вполне возможно, хитрая принцесса просто пользовалась случаем, заимев законный повод лишний раз прижаться к своему возлюбленному.       Вокруг юной пары бегали младшие Ингерманы: Брунгильда с радостными визгами носилась босиком по набегающим волнам океана; рядом Зигрид и Игрид играли в догонялки с похрюкивающей кабанихой, приманивая ту яблоками. Решив, что никто не обратит внимания, если сделать это украдкой, Мила и Угги поцеловались. Однако Зигрид их увидел и громкими горловыми звуками принялся выражать свое отношение к подобным нежностям. Игрид швырнула в брата горсть мокрого песка, и близнецы с воплями понеслись вдоль берега. Оставшаяся без яблок кабаниха поспешила за ними.       Хедер наблюдала за юными викингами с внутренней теплотой, светлой грустью и невыносимой нежностью, разливающейся в груди. Может, она не имела права на эти заботы, но она не могла не подумать о том, что Брунгильде пора надеть ботиночки: закатные лучи грели не так, как днем, а воды океана оставались холодными даже в летние луны.       Ей не надо было видеть: она почувствовала, что место у каменный ограды рядом с ней — еще немного, и коснется плечом плеча, — занял Рыбьеног. Он протянул ей одну из двух откуда-то взявшихся деревянных кружек с дымящимся содержимым.       — Вот, взял тебе, — немного смущенно сказал он. — Большинство лавок в Берсеркском Базаре уже были закрыты, но в одной меня все же любезно согласились угостить. Правда, только после того, как я показал, что у меня действительно есть с собой мешочек с монетами… Меня заверили, это любимый напиток Вождя.       — Вот как? — улыбнулась Хедер, принимая кружку. — Обычно мне, как Вождю, наливают бесплатно.       — А с меня, как с Хулигана, кажется, содрали в три раза больше монет, чем оно стоило, — плечи Рыбьенога затряслись от смешков. Он глянул в сторону берега и, вмиг озабоченно нахмурившись, закричал: — Брунгильда! Брунгильда вылези из воды! Угги, скажи сестре, чтобы она не лезла в воду!       У Рыбьенога сорвался голос от крика. Он закашлялся и отпил из кружки. Хедер тоже сделала глоток из своей. Соплеменники не обманули: этот сладкий яблочно-медовый вкус со слабыми нотками пряного хмеля напоминал хорошую медовуху.       — Она не умеет плавать, — пробормотал Рыбьеног. — Булочка, — пояснил он для Хедер. — Забияка научила плавать Угги, а он в свое время научил близнецов. Я думал, однажды он поможет с Булочкой, но теперь… — Рыбьеног вздохнул. — Сам-то я пловец неважный…       Хедер поставила кружку на каменную ограду. Теплый вкус меда и хмеля на языке вдруг отдал горечью. Ветер уносил прочь детские голоса, а шум волн воскресил в памяти дни, а следом годы, из-за которых ей пришлось повзрослеть гораздо раньше юных Хулиганов, наслаждающихся сейчас летним вечернем бризом берсеркского побережья.       Столько лет она была вынуждена бороться, скрывать, лгать — в том числе викингам, которые однажды приняли ее с теплотой, и потом не отказались от нее, даже когда она предала их доверие? Благодаря им она узнала, что такое дружба, преданность, семья и… любовь. Что не обязательно быть полезной и сильной, чтобы тебя любили. Благодаря друзьям она обрела свою кровную семью — сперва в лице брата, а потом его жены и детей. Она обрела дом и получила значимый статус. Но в глубине души она по-прежнему оставалась брошенной одинокой девочкой, когда-то вынужденной лгать и шпионить, чтобы выжить. Потребовались годы, чтобы эта девочка узнала, что одиночество не убережет ее и дорогих ей людей от боли и разочарований.       Она приняла свое одиночество и отдала всю себя целому народу. Прослыв уважаемым Вождем, сильной воительницей, она привела родной народ к процветанию. И даже сумела, как ей кажется, стать понимающей и заботливой тетей для любимых племянников. Хедер, дочь Освальда Разлюбезного, больше не была шпионкой и лгуньей. И что удивительно, все это время, сквозь годы, разделенные морями, рядом с ней были ее друзья — те самые викинги, которым как будто бы и не нужно было это доказывать. Она привыкла справляться со всем сама и не просить о помощи — но неужели спустя столько лет она до сих пор боялась, что ее могут отвергнуть? Разве не у своих друзей она научилась искренности и принятию? Разве не они показали ей, что истинная сила и смелость — это показать другому свою слабость?       Тогда, много лет назад, она думала, что поступила честно и правильно, отпустив Рыбьенога. Но было ли честным не давать ему выбора? Правильно ли она поступила, лишив их шанса хотя бы попробовать?..       Теплый вкус горечи и меда проник в кровь, и в свете закатных лучей Хедер, чувствуя кожей соленый ветер, внезапно осознала, что больше не хочет гадать, правильно ли она поступила. Смех юных викингов был ответом. А вопросом, который стоило задать, была кружка в ее руках.       — Каждый раз, когда ты говоришь так, — произнесла Хедер, — я чувствую вину.       Она посмотрела на Рыбьенога. На его круглом лице отразились озадаченность и искреннее беспокойство.        — Если бы я не позволила Угги остаться на острове Берсерк… — начала она.       Рыбьеног замотал головой, поняв, о чем она:       — Нет, Хедер, тебе не нужно…       — …он бы не пострадал, и вашей семьей не пришлось бы разлучаться, — договорила Хедер. — Я вижу, что тебе непросто, и дети сильно скучают…       — Да, это так. Но в этом нет твоей вины, — заверил Рыбьеног.       — Я знаю. Хотя все равно ее ощущаю. Но в то же время… Я думаю, вам всем это было нужно. — Хедер увидела ожидаемое удивление на лице Рыбьенога и постаралась объяснить: — Тебе. Угги. Я могу лишь догадываться, насколько непросто приходится близнецам и Булочке. Но я не сомневаюсь, они узнают и поймут, что разлука — это не то, что сможет разорвать их связь и любовь друг к другу. Они у тебя замечательные. — Хедер улыбнулась, а потом шутливо прищурилась на явно огорошенного Рыбьенога. — Даже Зигрид.       — О, Тор! — вырвалось у него нечто среднее между вздохом и нервным смешком. — Прости меня. Все эти дни он вел себя… Как дикий викинг!       — Или дикий берсерк?       — Я уже устал извиняться…       — Так не извиняйся. — Хедер глотнула из кружки и поглядела вдаль на силуэты юных викингов, успевших уйти вдоль побережья. — Он взрослеет, становится молодым викингом. Я помню, даже Нордер бунтовал в его возрасте.       — Да… Наверное, ты права. — Взгляд Рыбьенога устремился туда же. — Может быть, нам правда всем это было нужно. Угги… совсем другой здесь. Он изменился. Не в плохую сторону, нет. Просто… другой.       — Влюбленный? — хмыкнула Хедер.       — И это тоже. — Рыбьеног скривил рот в смущенной улыбке. — Знаю, я не предупредил тебя, что приеду с детьми, но… Мы отлично провели время на острове Берсерк. Ты права, нам пошло это на пользу. Когда я сказал детям, что завтра утром мы поплывем домой…       — Завтра утром? — повторила Хедер и медленно поставила кружку на ограду. Она знала об этом, но почему-то ей нужно было убедиться.       — Да. Они начали упрашивать меня остаться хотя бы еще на денек, — поведал Рыбьеног с той же улыбкой на губах. — Спасибо за гостеприимство, Хедер.       Ее рука лежала на холодном камне ограды, и Рыбьеног накрыл ее своей ладонью. Привычная дрожь от кончиков пальцев добралась до груди и отозвалась знакомым, тихим и тоскливым трепетом. Хедер закрыла глаза и подставила лицо последним лучам солнца. О, Фрейя и Один! Боги Асгарда и Великие Предки. Какая же она… дура!       — Замерзла? Сейчас… — Обеспокоенный голос Рыбьенога раздался рядом.       Он стиснул ее холодные пальцы и отпустил, чтобы поставить свою кружку и стянуть кожаный жилет. Не успела Хедер ничего ответить, как на ее плечи, неприкрытые в этот вечер меховой накидкой Вождя, опустилась огромная теплая тяжесть.       — Я надеялся, теплый напиток поможет согреться…       — Рыбьеног, — прервала его бормотания Хедер. — Ты не мог бы… ответить мне на один вопрос? Дать честный ответ.       — Разумеется, Хедер, конечно! Я всегда был честен с тобой!       Она обхватила ладонями кружку.       — Что ты чувствуешь ко мне?       — Что я… чувствую? — Рыбьеног заикнулся, его голос скакнул вверх. — Чувствую… к тебе? — Несколько смешков — нервных, а не беззаботных, несмотря на старания, — вырвалось у него из груди. — Хедер, ты всегда была для меня… другом… хорошим другом…       — Всегда? — уточнила она.       — Нет! То есть, да! Большую часть времени, правильнее будет сказать… — Рыбьеног так разволновался, что на лбу у него выступила испарина. — И разумеется, когда-то… Тор, сколько лет прошло!.. — Еще один истеричный смешок. — Когда-то мы с тобой… Ты действительно была… была для меня… немного больше, чем просто друг…       — Немного?       Хедер подняла глаза. Рыбьеног выглядет так, как будто вот-вот расплачется.       — Хедер, я сделал что-то не так? — жалобно спросил он.       — Нет, — она покачала головой. — Ты не сделал ничего… Ничего… Из того, что могло бы пойти вразрез с моими решениями и твоей добротой.       Брови Рыбьенога собрались в кучку.       — Извини, я не совсем тебя…       — Я просто хочу все прояснить, — прервала его Хедер. Она приподняла руки, показывая ему: — Эта кружка. Твой жилет. Вчера ты рассортировал свитки в моей приемной и принес теплое молоко яка, когда я засиделась допоздна.       — Я лишь отделил договоры от торговых списков, а отчеты по урожаю собрал в отдельную корзину, только и всего, — пролепетал Рыбьеног.       — А свежие цветы, которые стали появляться на обеденном столе каждое утро? После того, как я упомянула, что люблю украшать дом цветами? — Хедер с легкостью могла привести еще пару-тройку примеров, но при виде несчастного Рыбьенога решила не мучить ни себя, ни его. — Все эти дни ты был внимателен ко мне, и не было ни дня, чтобы я не чувствовала твою заботу. Поэтому мне важно знать, было ли за этим нечто большее… чем благодарность за гостеприимство. Нечто большее… твоей доброты и нашей дружбы.       Взмокший лоб и шея Рыбьенога покраснели.       — Хедер… Если я верно понял твой вопрос… — забормотал он. — То тебе не стоит беспокоиться об этом…       — Не беспокоиться о чем? О том, что за твоими жестами нет ничего, кроме дружеской заботы? Или о том, что я чувствую рядом с тобой?       Рыбьеног уставился на нее, как овца на сытого дракона — с ужасом и надеждой. Но Хедер не собиралась отступать.       — Когда-то мы действительно были друг для друга немного больше, чем просто друзья. Было бы глупо и наивно думать, что те юношеские чувства возможно было пронести сквозь года. — В этот раз нервный смешок вырвался у Хедер. — Я больше не потерянная воительница без дома и семьи. А ты… был счастливо женат и стал отцом четверых замечательных детей. Поэтому те чувства, которые я испытывая к тебе сейчас, Рыбьеног…. Они тоже другие. Я словно много лет страдала от незажившей раны, а сейчас она наконец затянулась. И теперь каждый раз, когда я вижу тебя, когда чувствую твою заботу, или когда ты просто касаешься меня… Это другое чувство, Рыбьеног. Оно гораздо сильнее. Прости, я ничего не могу с этим поделать.       Прежде чем спросить, Хедер коротко перевела дух, хотя вряд ли Рыбьеног заметил эту паузу:       — Я лишь хочу, чтобы ты ответил… чувствуешь ли ты что-то похожее ко мне?       Испарина и румянец пропали с лица Рыбьенога. Теперь он заметно побледнел. И хотя взгляд его был несчастным, больше всего Хедер страшилась увидеть в глазах Рыбьенога сочувствие.       — Хедер… — наконец вымолвил он. — У меня дети…       — А у меня — племя диких берсерков и влюбленная племянница.       — Это другое…       — Да, наверное. — Хедер отвернула лицо к океану, жалея, что ответила резче, чем намеревалась. Она сделала выдох и заставила себя посмотреть на страдальческую мину Рыбьенога — теперь, очевидно, расстроенного тем, что он ее обидел. — Прости. Я лишь хотела, чтобы между нами не было недосказанности. Мне нужно услышать твой ответ. Ты можешь сказать все, как есть, Рыбьеног, я пойму. Просто ответь… у тебя есть ко мне чувства?       Хедер не подавала вида, но в груди у нее что-то медленно съеживалось, пока Рыбьеног глазел на нее в растерянном молчании. Даже шум волн не мог заполнить для нее это безмолвие, и она продолжала:       — Если ты видишь во мне только друга, то я постараюсь им для тебя остаться. Однажды… у нас это уже получилось.       У Хедер свело горло, и тут Рыбьеног наконец решил заговорить, вернее, выдавить из себя:       — Хедер, пойми… Я не уверен…       — Я понимаю. Правда, понимаю, — быстро сказала Хедер, несмотря на то, что внутри нее уже не съеживалось, а что-то мучительно сгорало. — Я понимаю, как для тебя важны дети. Что все сложно, мы живем на разных островах. И я знаю, что никогда не смогу занять ее место. Я никогда не посмела бы.       Рыбьеног прикрыл глаза, как если бы ощутил острый укол боли.       — Не надо, — тихо попросил он. — Прошу…       — Конечно. Я понимаю, — повторила Хедер. В этот летний вечер она была без привычной серебряной брони, но ей не трудно было вообразить, как та сковала ее грудь и плечи. — Тогда, пожалуй, будет лучше, если мы оба сделаем вид, что этого разговора не было. Будем видеться, как прежде. Нам придется. Все-таки твой сын и моя племянница… влюблены друг в друга.       Помимо мерного шума морского прибоя ветер донес голоса возвращающихся юных викингов. Хедер стащила с плеч огромный кожаный жилет и отдала его Рыбьеногу.       — Несмотря ни на что, я все еще надеюсь, что смогу называть тебя своим другом, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, зашагала прочь от берега и звенящих детских голосов в сторону темнеющей вдали Каменной площади.       Хедер не оглядывалась, зная, что так будет легче. Хотя если бы она это сделала, то увидела, как закатное солнце выжигает горизонт пылающим огнем. И как Рыбьеног, стискивая в руках жилет, еще хранивший тепло ее тела, смотрит на две кружки, одиноко стоящие рядом на каменной ограде.