- 2 -

      — Что я делаю?.. О, Тор, что же я делаю?       Отчаянный шепот прозвучал в полутемном коридоре. Рыбьеног топтался перед наглухо закрытой дверью, порываясь то постучать, то уйти прочь. Но тут бежать стало слишком поздно: тонкую полоску света между дверью и полом, на которую Рыбьеног глядел с такой мукой, внезапно перекрыла тень. Дверь распахнулась, и на него воззрились удивленные зеленые глаза.       — Рыбьеног?..       — О, Хедер!.. Я… Оу… Кхм.       Рыбьеног поспешно поднял глаза к потолку. Его взгляд успел скользнуть ниже лица воительницы, из-за чего стало понятно, что Хедер уже готовилась ко сну. Прежде чем открыть дверь, она, по-видимому, успела накинуть на плечи накидку Вождя из серебристого-черного меха, но под накидкой виднелась ночная рубаха. Причем не совсем… привычная для викингов ночная рубаха. Даже мимолетного взгляда хватило, чтобы отметить небольшую плотность ткани и мудреные полупрозрачные вышивки, которые скорее открывали, чем скрывали то, что положено скрывать.       Увидев, как смутился Рыбьеног, Хедер торопливо запахнула полы накидки и закуталась в мех. Они заговорили одновременно:       — Мне показалось, я услышала шаги и решила проверить…       — Прости, не хотел тревожить тебя в столь позднее время…       Они вместе замолкли, и через недолгую паузу на их лицах появились робкие улыбки.       — Что-то случилось? — спросила Хедер. Ее улыбка погасла, а брови нахмурились. — Что-то с детьми? Кто-то заболел?       — Нет-нет, с детьми все в порядке, — заверил Рыбьеног. — Все отлично. Девочки в восторге от комнаты, которую ты любезно позволила им занять. Мы с Зигридом тоже разместились с удобством в соседней. Хотя ты это и так знаешь, зачем я тебе это говорю… Я должен сказать, у тебя очень гостеприимный дом. Та часть, деревянная пристройка для гостей, сделана прямо… в Хулиганском стиле. Напоминает хижины Нового Олуха. Чувствуешь себя почти как дома… — У Рыбьенога вырвался нервной смешок, пока он судорожно пытался придумать, как закруглить свой неконтролируемый словесный поток. — А у тебя тут… — Он огляделся в полутемном коридоре, где стены, пол и потолок были облицованы темным камнем. — Очень… по-берсеркски.       — Да. Но мне нравится. — Хедер улыбнулась. — Бывает холодновато, особенно зимой, но почти в каждой комнате в этой части дома есть очаг. А на стенах я креплю факелы, они дают свет и тепло. Пожар каменному дому не страшен.       — О! Да, весьма продумано. Что ж… Доброй ночи.       Рыбьеног повернулся, чтобы уйти, а еще лучше — убежать, но замер на месте после тихого оклика:       — Рыбьеног?..       Он был слишком слаб духом, чтобы устоять. Он медленно повернулся обратно. Зеленые глаза заглянули в его. Ему нельзя было отводить взгляд, потому что иначе тот бы скользнул вниз по небрежной косе, в которую были собраны темные волосы, и дальше к обнаженным ключицам, едва укрытым посеребренным мехом и кружевами.       — Зачем ты приходил? — спросила Хедер.       Рыбьеног тяжело сглотнул. Мягкий свет очага в комнате Хедер очерчивал ее силуэт. Она была одновременно похожа и не похожа на ту воительницу, которую он знал большую часть жизни.       — Я… Я всего лишь… — промямлил он.       «Хотел пожелать доброй ночи» — так Рыбьеног хотел закончить фразу. Но не смог. Дух викингов, отважных предков славного рода Ингерманов охватил его нутро и заставил произнести то, зачем он пришел на самом деле. И даже голос его прозвучал смелее, чем он мог ожидать:       — Я могу войти?       Дух великих викингов из рода Игреманов увеялся также скоро, как воздух из лопнувшего пузыря яка, в тот момент когда глаза Хедер округлились, и никакого ответа, кроме ошарашенного молчания, не последовало.       — Прости, — выпалил Рыбьеног. — Прости. Я не должен был этого спрашивать. Я позволил себе лишнего. Мне лучше уйти. Да. Именно это мне следует сделать. Прямо сейчас. Завтра утром мы возвращаемся на Новый Олух, нужно лечь пораньше…       — Рыбьеног!       Он опять замер, хотя неуклюжие ноги еле слушались. Каменный пол слегка кружился — может быть, потому что он слишко сильно тряс головой, из-за чего длинные усы били по щекам, а может быть, как говорил Сморкала, потому что «возраст был уже не тот» для подобных подвигов.       Хедер подалась было за ним, но остановилась, не переступив порога комнаты. Рыбьеног не сразу решился взглянуть на нее. Странно, но вот этот взгляд — мягкий, теплый, и одновременно опасно-завораживающий и отчаянный; взгляд юной воительницы, в одиночку сражающейся за свое прошлое в опасных землях Архипелага — спустя столько лет был точно таким же, как взгляд нынешней предводительницы племени диких Берсерков.       — Ты можешь войти. — Тихий голос Хедер отразился от каменных стен. — Если ты уверен.       Теплый свет за спиной воительницы манил, но ноги Рыбьенога приросли к полу. Сердце в груди колотилось так, что он бы не удивился, если бы вдруг не услышал следующего удара. Кто бы сказал ему, что последние мгновения своей жизни он будет думать о том, что Сморкала был прав.       — Я… боюсь совершить большую ошибку, — произнес Рыбьеног еле слышно.       На лице Хедер промелькнуло выражение, похожее на боль. Но почти сразу она совладала с собой, кивнула, как подобает Вождю Берсерков, и ответила:       — Тогда тебе лучше не переступать порог моей спальни.       — Наверное, — согласился Рыбьеног. В глазах защипало, но он заставил себя сглотнуть тяжелый ком. — Только дело в том… Дело в том, что еще сильнее я боюсь… — Он нашел себе силы посмотреть Хедер в глаза, — …что если я сейчас не переступлю этот порог, то совершу ошибку гораздо большую.       На некоторое время в темном коридоре воцарилась тишина. Его нарушил тихий шорох: отпустив полы меховой накидки, Хедер высвободила и протянула Рыбьеногу ладонь, предлагая взять себя за руку. Рыбьеног протянул свою, и ладонь Хедер уместилась на его открытой, громадной и несуразной. И прежде, чем он успел передумать, Хедер стиснула пальцы, отступила в комнату и потянула его за собой. И Рыбьеног пошел за ней, переступил порог и даже сам затворил за ними дверь.