Глава 3.2

Впереди развернулся берег, волны шли с разным ритмом, то едва касаясь песка, то доходя дальше, оставляя после себя тёмную влажную полосу, которая тут же начинала исчезать. Она ненадолго остановилась; взгляд скользнул вдоль берега, поднялся к яркому небу, задержался на медленно проплывающих облаках и ушёл к горизонту, дальше — к воде, к линии, где волны доходили до песка. Только после этого она села чуть дальше, туда, куда они уже не дотягивались. Свободная рубашка почти не ощущалась — верхние пуговицы расстёгнуты, ткань расходилась на груди, пропуская свет прямо на кожу; широкие шорты, спадающие чуть ниже колен, не мешали движению, лишь небрежно сдвигались, когда она меняла позу. Свет от воды и песка бил слишком ярко, смотреть прямо было невозможно, и она чуть прищурилась, не отводя взгляда полностью. Бедная Белоснежка. Ему-то вообще весело. Сидит как Кощей Бессмертный в своей лабораторной лачуге — и толку? И так уже красный как рак. Она наклонилась вперёд, подпирая подбородок рукой, упершись в согнутое колено, другой лениво провела по воде, касаясь добегающих волн. С его‐то альбинизмом под таким солнцем… Он же сразу сгорает, нос, щёки, плечи, руки, всё открытое, уже красное, местами начинает слезать кожа, а он сидит, щурится. И нет — это не подкол в сторону азиатов. Валентайн едва заметно сухо ухмыльнулась, но почти сразу раздражённо выдохнула — внутри снова стянуло тем же, тяжёлым, мрачным, уже знакомым чувством, а мысли о Сенку отошли на второй план. Почему? Почему… почему это произошло… Я никак не могу перестать задавать этот вопрос… Знаю, он бессмысленный. Пустой. Ответа не будет. Да и уже не поможет… Но я всё равно не могу остановиться, он крутится в голове, снова и снова, как заевшая пластинка. И всё же… каким-то странным образом повторение этого вопроса успокаивает меня. Я будто переношу в него всю боль и повторяю, пока не станет легче… или пока не устану. Валентайн на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь сбросить навязчивый поток мыслей, но он никуда не делся, только глухо остался внутри; она медленно провела пальцами по лбу, задержалась на виске, затем опустила руку обратно, всё так же глядя вперёд, не меняя позы, лишь чуть сильнее прищурившись, словно это могло хоть как-то приглушить не свет — а то, что происходило внутри. Они все такие. Когда рядом кто-то есть — держатся, разговаривают, делают вид, что всё нормально, что можно привыкнуть, что так теперь и есть. Но стоит остаться одному, отвернуться, хоть на минуту — и всё сползает. Лицо тяжелеет, взгляд пустеет, как будто обратно проваливается во что-то своё. И это не у кого-то одного. У всех. Точнее, у всех, кто проснулся из камня. Просто не все это показывают, пока есть кому смотреть. Их боль, тяжесть трагедии… они давят на меня. От этого так тяжело — тяжело, когда шкурой чувствуешь всё, что происходит вокруг. Тяжело, когда теряешь в этой боли и себя. Когда границы этих ощущений растворяются, и я уже ничего не понимаю… Эта грязь. Это раздражение. Эти воспоминания. Съедают изнутри, грызут заживо. Иногда особенно трудно… когда запахи, свет, пыль, чужой говор и лица — всё это начинает давить, сводить с ума. И ещё вот это — держаться на грани. Чтобы не списали окончательно в быдло. У меня тут стресс, а я ещё должна подстраиваться под этот идиотский японский менталитет и плясать перед ними… Она просто откинулась назад, тяжело, будто усталость сама уложила её в песок. Рука, которой она касалась воды, медленно выскользнула и осталась рядом, вторую она лениво положила на худой живот, вытянулась на спине и расслабилась. За эти полгода она неплохо так исхудала на такой-то диете. Сначала было жёсткое мясо в империи Цукасы, потом одна рыба да мерзкая лапша по рецепту Ишигами. Конечно, недавно разбудили Франсуа — с ними местная кухня стала разнообразнее. Так что, береги вас Господь, Франсуа… кем бы вы ни были… Тёмные густые волосы разошлись по песку тяжёлой массой, длинные, почти до бёдер, чуть спутанные у концов, но всё равно выглядящие ухоженно, живо. На светлой, с мягким оливковым оттенком коже резко выделялись тени — под скулами, вдоль линии шеи, в изгибе ключиц. Черты лица оставались спокойными, почти безучастными, только взгляд, даже сейчас, не до конца расслабленный, выдавал напряжение, которое она не убирала, а просто перестала контролировать. Сбоку она выглядела спокойно. Даже слишком. Будто всего-то молодая девушка где-то на отдыхе — отошла от отеля и прилегла на безлюдной стороне прибрежной полосы. Умри… Умри. Умри. Умри… Просто сдохни уже. Кто-нибудь… убейте меня… Вон Цукаса — ушел на покой, а я чего не могу? Ну да, конечно, мне же якобы жить хочется. Хочется дать этой жизни еще один, уже тысячный, шанс переубедить меня. Мне же мало было страдания. Я же ещё не нажралась его по горло. Давайте. Несите добавку. Мрази… Грудь сжалась, будто дыхание на секунду сбилось, не доходя до конца, и ей пришлось сделать вдох глубже, резче, чем хотелось. Воздух вошёл неровно, зацепился где-то внутри, и она медленно выдохнула, не до конца — под рёбрами так и не отпустило. Ещё вдох. Уже тише. Сердце билось чуть быстрее, чем должно было, неприятно ощутимо, как будто его стало слишком слышно внутри собственного тела. Пальцы на животе едва заметно напряглись, отзываясь болью, потом снова расслабились, но это напряжение никуда не делось — просто ушло глубже, под кожу. Валентайн прикрыла глаза рукой, и морской бриз тут же подхватил длинные пряди, растрепал их и рассыпал по лицу — волосы легли неровно, щекоча кожу, цепляясь за губы и ресницы, лезли в глаза, но она не стала их убирать. Оставалось только лежать и терпеть. И не думать о том, что они все проспали блядский конец света…