Глава 3.1

Пф… да пошёл он. «Диванный критик» — это тоже, между прочим, статус — не всем же везёт родиться гениями. Валентайн шла по притоптанной пыльной земле ровно, без спешки, просто потому что останавливаться было ещё скучнее, чем идти, и движение хотя бы давало иллюзию занятости, мягкая пластика сохранялась сама собой, без усилия, делая походку ленивой, почти текучей, деревянная подошва глухо отзывалась в каждом шаге — сухо, тяжело, с короткой отдачей в ногу, как напоминание о том, что это всё, вообще-то, не особенно комфортно, просто терпимо. Жизнь здесь всё больше напоминала ей бабушкину дачу, особенно летом, когда тебя насильно вытаскивают из нормального мира в какую-то странную, застывшую версию реальности, где нет ни интернета, ни привычных людей, где все эти родственнички с утра до вечера пашут на грядках, как будто от этого зависит их личное спасение, а ты болтаешься между домом и двором, не зная, куда себя деть, и при этом никто от тебя ничего не требует — и ты, в общем-то, тоже ничего не собираешься давать взамен. Солнце било сверху, не сказать чтобы жарко, но достаточно, чтобы кожа начинала неприятно тянуть, как будто её медленно подсушивают, хотелось в тень, но не настолько, чтобы ради этого что-то предпринимать, искать её, менять маршрут — слишком много усилий для слишком сомнительного результата. Под ноги она почти не смотрела — тропа была достаточно ровной, чтобы не заморачиваться, взгляд скользил мимо, цепляя дома, навесы, какие-то брошенные вещи, но ни за что не удерживаясь, всё это было фоном, который не требовал внимания и не предлагал ничего, что стоило бы зафиксировать. Сбоку резко прошёл шум, кто-то на бегу задел её плечом, выбив из равновесия, подошва скользнула по пыли, но тело отработало быстрее, чем мысль успела оформиться — движение перехватилось, центр тяжести вернулся на место, она выровнялась, даже не замедлившись, как будто ничего не произошло. Мимо уже неслись дальше — трое, может, четверо детей, смех, крики, обрывки слов, слишком громкие для такой жары. Она обернулась, задержав взгляд чуть дольше, чем это было необходимо. Вообще подурели. И пошла дальше, потому что никакого смысла в этом не было — ни в замечании, ни в реакции, ни в самих детях. Тропа уходила вниз, и взгляд сам опустился под ноги уже по необходимости — уклон требовал точности, подошва отзывалась тяжелее, особенно на спуске, где любое неверное движение сразу чувствовалось, как мелкая, но раздражающая ошибка. Она шла ровно, не ускоряясь, не пытаясь сократить путь, потому что спешить было некуда. Шум за спиной постепенно растворялся, воздух становился плотнее, липче, дышать было несложно, но неприятно, как будто каждый вдох проходил через тонкий слой чего-то лишнего, пот выступил сначала на висках, потом медленно потянулся к шее, волосы начали липнуть к коже, но трогать их не хотелось — это тоже требовало лишнего движения. К тому же она где-то посеяла свои гладко отполированные спицы для волос. Придётся заняться поиском чуть позже. Солнце на открытом склоне цепляло сильнее, тени почти не было, только узкие, бесполезные полосы, в которые даже вставать не имело смысла, потому что разницы почти никакой. Движение стало ощущаться сильнее — не тяжёлым, а просто более заметным, как если бы каждое действие требовало на долю усилия больше, чем обычно, и это само по себе раздражало, пыль под ногами сразу вела, если чуть ошибиться, напоминая, что здесь даже нормальной поверхности нет. Взгляд держался на земле. Мысль про «диванного критика» всплыла снова — коротко, без развития, как случайный шум, и так же быстро ушла, не оставив после себя ничего, потому что развивать её было лень. Она могла бы помочь, могла бы взять на себя какую-нибудь обязанность в деревне, но тогда на неё свесили бы ещё десяток. Пока что ей было достаточно той пары часов, когда она помогала Юдзурихе с шитьём одежды раз в пару дней. Туда её припахала сама девчонка — хитро заманила Валю на одну простую приманку: нормальный комплект белья по современным выкройкам. Делать было нечего — пришлось соглашаться. Впрочем, это хотя бы имело смысл. Тропа постепенно раскрывалась, воздух менялся — в нём появилась влажная свежесть с лёгкой примесью соли, сначала едва уловимой, потом более явной, как будто пространство само подсказывало, куда она идёт, даже если ей было всё равно. Шум воды стал отчётливее, не единым фоном, а отдельными ударами, перекатами, срывающимися волнами, которые разбивались где-то впереди. Склон выровнялся, пыль сменилась более плотной землёй, потом песком — мягким, податливым, принимающим шаг, танкетки сандалий чуть утопали в нём, оставляя неглубокие следы, которые тут же начинали терять форму. Впереди развернулся берег, волны шли с разным ритмом, то едва касаясь песка, то доходя дальше, оставляя после себя тёмную влажную полосу, которая тут же начинала исчезать.