ꗃ Том Ⅰ: Паучий тупик. Акт Ⅰ: Тошнота. Глава Ⅰ: Вкус

      Рыжий дым висел низко, почти касаясь ржавых крыш. Он не поднимался к небу — стелился, как мазут; тяжёлый, липкий, с привкусом серы, горелой резины и мокрой шерсти. В этом дыму просыпался Тихон.       Сначала пришло ощущение языка. Сухой, шершавый, будто его несколько суток держали в солёной вате. На нёбе — металлическая горечь, прогорклый спирт, кислое послевкусие рвоты и чего-то ещё, до омерзения фабричного. Он попытался сглотнуть — горло сжалось судорогой, и его вывернуло сухим спазмом.       Глаза открылись с трудом. Веки налипли, склеенные гноем, слезой и копотью. Над головой — низкое серое небо, подёрнутое тем же рыжим маревом. Под спиной — щебень, битое стекло, размокшая картонка и лужа, в которой отражались рваные облака.       Он попытался сесть.       Тело ответило чужой, вялой тяжестью. Руки слишком длинные. Пальцы толстые, с чёрными полумесяцами под ногтями. Живот провисал мягким мешком, рёбра торчали под тонкой, сероватой кожей. Колени дрожали даже в покое — мелкая, подлая, непрекращающаяся дрожь, будто внутри кто-то всё время крутит невидимый потенциометр.       Тихон посмотрел на свои ладони.       Костяшки сбиты до мяса, старые белые шрамы пересекаются с свежими ссадинами. На левом запястье — след от бутылочного горлышка, давно заживший, но всё ещё розовый, воспалённый. Он сжал кулак — и память тела ударила, как выстрел в упор.       Не картинка. Не кадр из фильма. Ощущение. Воспоминание. Чужое, не своё. Непростительное.       Тяжёлая ладонь — его ладонь — с размаху бьёт по лицу. Звук — мокрый, хрустящий. Тёмные волосы зажаты между пальцами, их рвут. Женщина не кричит — только короткий всхлип, попытка закрыться локтем. Запах — перегар, пот, страх, дешёвое мыло.       Ещё удар. Ещё. Голос, хриплый, чужой, вырывается из этого же горла:       Заткнись, сука, пока хуже не стало.       Тихон перегнулся пополам и его вырвало — уже не сухим спазмом, а жёлчью, остатками вчерашнего пойла, слизью. Он кашлял, давился, пока желудок не выжало до пустоты.       Когда отпустило, он сел, привалившись спиной к холодной кирпичной стене. Дыхание ходило рваными толчками. Руки тряслись так сильно, что он не мог их унять даже усилием воли.       Это не я.       Подумал он спокойно и очень ясно, повторяя:       Это был не я.       Но тело помнило. Кожа на ладонях помнила сопротивление чужого лица. Пальцы помнили, как зажимали волосы. Горло помнило вкус чужой злости.       Он снова посмотрел на свои руки — медленно, с отвращением. Потом полез в карманы.       Левая штанина — пусто. Правая — мятая бумажка, влажная от лужи. Развернул дрожащими пальцами.       Spinner's End, 17       Под адресом — одно слово, карандашом, почти стёртое:       Eileen       Имя. Женское. Чужое и одновременно очень знакомое.       Тихон закрыл глаза.       Где-то очень глубоко, под всей этой тошнотой, под чужой дрожью и металлическим привкусом во рту, шевельнулось узнавание. Не из этой жизни. Из книг, которые читала старшая дочь. Из фильмов, которые смотрела младшая. Из кухонных разговоров, когда Анна, уже на третьем курсе педвуза, возмущённо говорила:       Пап, ты понимаешь, какой это был ад для ребёнка? Его же били. Постоянно.       Он открыл глаза.       Значит, правда. Значит, это здесь. Это время. Это тело.       Он ещё раз посмотрел на свои ладони — на шрамы, на дрожь, на чёрные полумесяцы под ногтями.       Потом медленно встал.       Ноги подкашивались, колени стучали друг о друга, но он стоял.       Рыжий дым плыл над крышами. Где-то гудела фабрика — низко, басовито, как далёкий пароход. Пахло мокрым углём, ржавчиной, смертью и серой.       Тихон Соколов — бывший майор, бывший учитель, бывший отец четверых девочек — сплюнул последнюю горечь на щебень и пошёл искать дом номер семнадцать по улице Паучий тупик.       Он не знал, что скажет. Не знал, поверят ли хоть одному слову. Не знал, посмотрят ли на него без ужаса.       Но он знал одно.       Если он сейчас развернётся и уйдёт — этот мальчишка останется один. С матерью, которая боится каждого мужского шага за дверью. С памятью о кулаках. С будущим, которое он уже видел — в книгах, в фильмах, в рассказах старшей дочери.       Значит, надо идти.       Он поправил ворот рваной, пропитанной кислятиной рубашки, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл.       Шаг. Ещё шаг. Дрожь не проходила. Тошнота не проходила. Чужая память в мышцах не проходила.       Но он шёл.       Потому что там, за покосившейся дверью, его ждали. Даже если они ещё не знали, что ждут именно его.