ꗃ Глава ⅠⅠ: Работа

      Он дошёл до конца улицы. Ноги уже не просто дрожали — они подгибались на каждом шаге, будто тело решило, что больше не хочет. Тихон остановился у покосившегося крыльца. Дом номер семнадцать выглядел точно так, как помнила чужая память: низкий, вросший в землю, с одним заколоченным окном и дверью, краска на которой облупилась давно.       Spinner’s End, 17.       Он стоял и смотрел на эту дверь.       Минуту.       Две.       Руки в карманах сжимали мокрую бумажку с именем.       Eileen.       Можно было развернуться. Уйти. Никто не знал, что он здесь. Можно было просто раствориться в этом дыму и не тащить за собой чужую вину.       Но он знал, что будет, если уйдёт. Мальчишка останется. Мать останется. И всё повторится.       Тихон вытер рот тыльной стороной ладони — всё ещё пахло желчью — и толкнул дверь плечом. Замок был сломан давно. Дверь открылась без звука.       Внутри пахло варёной капустой, сырым бельём и чем-то кислым, старым. Света почти не было — только тусклая лампочка над плитой.       У плиты спиной стояла женщина. Худая, плечи втянуты, волосы стянуты в тугой узел. Она не обернулась. Даже не вздрогнула. Просто мешала в кастрюле, будто если стоять неподвижно — всё обойдётся.       В углу, у печки, сидел ребёнок. Пяти лет. Тощий, в старой кофте с чужого плеча. Глаза — большие, чёрные — смотрели прямо на него. Не испуганно. Уже устало. Как будто ждали, когда начнётся привычное.       Тихон закрыл дверь за собой. Тихо. Увидел табурет у стола, сел на него. Положил ладони на колени. Вверх — чтобы не видеть костяшек.       Никто не сказал ни слова.       Эйлин поставила перед ним миску. Щи. Горячие. Без единого взгляда на него.       Он ел медленно, ложка стучала о зубы. Каждый глоток отдавался горечью. Мальчик не ел. Смотрел. Ожидал только худшее.       Они видят во мне монстра.

***

      Ночь легла на дом тяжело. Свет выключили. Тихон лёг на старый диван в углу — тот самый, где Тобиас всегда спал.       Тело начало требовать. Дрожь стала злее. Внутри жгло. Он знал, где в доме бутылка. Знал точно. Тело помнило.       Он не встал. Лежал и слушал, как за стенкой Эйлин укладывает сына.       Шёпот — почти неслышно:       — Спи, Северус... Он... Он сегодня не...       Дальше не слышно, обрывалось. Мальчик молчал. Только дыхание — быстрое, настороженное.       Тихон закрыл глаза.       Перед ним встали свои, родные. Анна в семь лет уже варила кашу. Клавдия приходила с разбитыми коленками и дралась. Заряна читала свои стихи вслух. Лилия засыпала у него на груди, цепляясь за рубашку. Эвелина смеялась над его «Москвичом» и читала вслух любимую книгу.       Все они остались там. А здесь — только чужие руки, которые помнили, как бить, и ребёнок, который уже научился не плакать.       Он не спал. И они не спали. Дом дышал втроём — тяжело, неровно.

***

      Утром Тихон встал первым.       Дрожь не ушла. Колени подгибались, когда он шёл к двери. В кармане лежали пять фунтов — всё, что нашлось в штанах Тобиаса. Тело знало, куда идти. Стройка за рекой. Там его знали.       Он вышел, стараясь не шуметь. Пол скрипел.       На улице было ещё пусто. Он шёл и считал шаги, чтобы не упасть. Английский понимал хорошо — армия, фильмы с дочерьми, личная практика. Но говорить приходилось с чужим голосом и чужим акцентом.       На стройке его встретили как всегда. Как всегда встречали Тобиаса.       Бригадир, здоровый мужик в грязной каске, даже не удивился. Просто сплюнул в сторону и буркнул:       — Снейп? Ты сегодня на ногах? Не думал, что доживёшь.       Тихон кивнул. Коротко.       — Работа.       Голос вышел хриплый, с тем же грассирующим горловым звуком, к которому все привыкли. Бригадир хмыкнул, но ничего не сказал.       Дали тачку. Гравий, щебень, цемент.       Первая тачка прошла. Вторая — уже тяжело. На третьей руки скользили, пот заливал глаза. Внутри горело. Тело хотело бутылку так сильно, что перед глазами плыло.       Когда поднимал лом, пальцы вдруг сжались сами. Чужая память ударила коротко в голову:       Тяжёлая ладонь. Волосы. Всхлип.       Лом грохнул о бетон. Он стоял секунду, пока не отпустило. Никто не заметил — все орали, матерились, работали.       Старался не думать об этом, не получалось. Воспоминания всплывали, отвращение возрастало.       К вечеру дали те же пять фунтов. Грязные, мятые. Он сжал их в кулаке.       Дом встретил тем же запахом. Эйлин у плиты. На этот раз она обернулась — на секунду. Увидела деньги на столе. Взгляд скользнул по его рукам — дрожащим, в свежих мозолях. Ничего не сказала. Поставила тарелку. Щи. Уже вторые за сутки.       Тихон ел. Мальчик сидел напротив — впервые не в углу. Смотрел.       Все молчали.       Должен что-то изменить.       После еды Тихон встал. Под раковиной неприрывно капал кран.       Тобиас не чинил его годами. Тихон помнил, как Эйлин когда-то просила, а потом перестала. Боялась, что будет очень настойчивой — снова ударит.       Нашёл ящик с инструментами в кладовке. Ржавые, но целые. Отвёртка, ключ, пакля. Можно работать.       Руки дрожали. Первый винт сорвал. Вода хлестнула на пол. Он выругался по-русски — тихо, себе под нос. Неосознанно. Хотелось взять бутылку, а не инструменты.       Но не бросил.       Стоял на коленях в луже, закручивал, подматывал, проверял. Дрожь не проходила. Тело хотело упасть и выпить. А он закручивал.       Через двадцать минут кран замолчал.       Тихон вытер руки о штаны. Встал.       Эйлин стояла в дверях. Смотрела не на него — на кран. Потом перевела взгляд на его лицо. Впервые.       Глаза тёмные, усталые, с красными прожилками. В них не было благодарности. Только вопрос. Растерянность. Тот же страх, но другой.       Северус стоял за её спиной, держась за юбку. Тоже смотрел.       Тихон не сказал ни слова. Повернулся и вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Руки всё ещё дрожали. Но в доме за спиной стало чуть тише.       Нет тепла. Нет доверия. Однако... стало чуть тише.       Он глубоко вздохнул, ощутив лёгкую колкость в груди, и подумал:       Первый день.       Один из многих.       Надо жить дальше.