Майкл

Я проснулся раньше будильника и сразу его отключил. Не могу уснуть снова. Я голоден — это чувство, кажется, со мной с самого рождения. Натянув свою футболку, которая свободно болтается на мне, как парус на мачте, я взял расчёску и начал расчёсывать свои чёрные спутанные волосы. Хах, я похож на скелета. Помню, в приюте меня не любили за это: люди из проверки считали, что меня морят голодом. Нет, в какой‑то мере это так. У меня всегда был хороший аппетит, и мне всегда было мало. Естественно, никто ничего дополнительно мне давать не будет. Благо, Джокер нашёл меня и взял под свою опеку. Здесь, в его театре, я определённо счастлив. Только я хотел достать свой надувной костюм, в котором заложен мой образ, но пришёл Джокер. — Здравствуй, звёздочка, как ты себя чувствуешь? — его голос, мягкий и тёплый, словно одеяло в холодный вечер. — Всё хорошо, спасибо, — ответил я и улыбнулся. Джокер для меня самый лучший друг. Он единственный, кто когда‑либо видел во мне не проблему, а человека. — Майкл, Майкл, Майкл… — задумался Джокер и погладил меня по голове. — Не утруждай себя надевать этот костюм, сегодня отдыхаем. — Что‑то случилось? — я немного обеспокоился. В его глазах мелькнуло что‑то, чего я не смог распознать. Усталость? Тревога? — Просто устал… — улыбнулся Джокер и ещё раз погладил меня. Потом он развернулся и ушёл, оставив после себя едва уловимый запах старых книг и корицы. Вернув костюм обратно в шкаф, я вышел в коридор и пошёл на кухню. Я всё ещё голоден. Мысли крутились в голове, как карусель, которую никак не остановить. Сейчас на кухне пусто — наверное, остальные ещё спят. Достав из холодильника яйца и колбасу, я начал готовить омлет. Пока он готовился, я задумался: почему я такой? Почему мой организм не реагирует на еду так, как у других? Что, если это можно исправить? Если мне просто нужно есть больше? Или… Что, если станет хуже? Если организм не наберёт массу, а станет требовательнее? Сколько ещё я смогу так жить, постоянно чувствуя этот голод, который никогда не уходит? Омлет приготовился, и я переложил его на тарелку. Я услышал шаги и посмотрел на дверной проём. Опираясь о стену, пришла Эмма, моя подруга. Она слепа с самого рождения. Мы с ней из одного приюта. Воспитатели не уделяли ей внимания, и поэтому заботу о ней я взял на себя. У неё раньше были длинные, чёрные как ночь волосы. Я любил их расчёсывать — они были мягкими, как шёлк. Когда Джокер взял над нами опекунство, он обрезал их ей до плеч и сделал чёлку, скрывающую её стеклянные белые глаза. — Майкл?.. — тихо позвала Эмма. Я подошёл к ней и, взяв её за руку, посадил за стол. Она всегда была такой скромной, такой хрупкой, такой беззащитной — словно цветок, который может сломаться от малейшего дуновения ветра. — Как спалось? — спросил я её. — Мне приснился кошмар… — её голос дрожал, а пальцы сильнее сжали мою руку. Я удивился: — Кошмар?… Эмма кивнула, сжимая мою руку ещё крепче: — Я чувствовала твоё прикосновение и слышала твой голос. Ты кричал: «Я не отдам тебя!», но… Это прикосновение… Тебя будто кто‑то оторвал от меня… Я боюсь потерять тебя… — Эмма… — начал говорить я, но совершенно не знал, что именно сказать. Я хотел успокоить её, но слова будто застряли в горле. — Я не отдам тебя… И никогда не брошу. Я всегда рядом. Я обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне, как напуганная птичка, ищущая тепла. Её дыхание постепенно выравнивалось, а дрожь в теле утихала. — Всё будет хорошо, — прошептал я, гладя её по голове. Я увидел, как она попыталась улыбнуться. Мне стало тепло от этого. Я всё ещё был голоден и посмотрел на Эмму: — Завтракать будешь? Она кивнула. Я разрезал свой омлет на две части и одну отдал ей. Я помог ей съесть её — аккуратно подносил вилку к её губам, следя, чтобы она не уронила ни крошки. Когда мы поели, она поблагодарила меня тихим, едва слышным голосом. Я всё ещё был голоден, но, несмотря на это, я всё равно помог ей дойти до её комнаты, чтобы она отдохнула. Её шаги были неуверенными, и я поддерживал её под локоть, стараясь идти так, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Я вернулся на кухню, чтобы приготовить что‑нибудь ещё. Выбор пал на макароны с сыром. Пока вода закипала, я вспомнил один случай из детства. В один момент нас с Эммой перевели в приют при монастыре на пару месяцев. Нас называли грешниками, говорили, что мы такие, потому что нас Бог наказал. Меня — за чревоугодие, её — за якобы зависть. Она никогда не завидовала. Никому. Она — чистейший человек. Просто ангел. А я… Может, это и правда наказание… Хотя Джокер так не считает. Он помогает мне и делает всё, чтобы мне было комфортно. Я благодарен ему. Он хоть и директор, но общается со мной, как с близким другом. С ним так… комфортно. Арчи не доверяет ему и пытается занять его место. Глупый. Он не понимает, что Джокер — не тиран, а человек, который дал нам шанс на нормальную жизнь. Макароны были готовы, и я добавил сыр, чтобы он расплавился. Аромат заполнил кухню, но даже он не мог заглушить мой голод. Жаль, сегодня нет репетиций. Я люблю свои надувные костюмы — в них я чувствую себя… более полноценным. Они делают меня заметным, ярким, живым. Хотя одно не позволяет мне чувствовать себя нормальным… Голод. Постоянный голод, сколько бы я ни ел. Я ведь даже не толстею. Я никак не могу набрать массу. Я никак не могу насытиться. Я всегда чувствую голод. Всегда. Макароны были готовы, и я начал их есть. Всю кастрюлю за раз. Мне всё ещё мало… Но в этот раз голод казался не просто физическим ощущением. Он будто напоминал мне: «Ты другой. Ты не такой, как все». Я отложил вилку и посмотрел в окно. За ним начинался новый день — день без репетиций, без ярких костюмов, но с людьми, которые стали моей семьёй. И, может быть, этого достаточно. По крайней мере, пока.