Эмма

— Доброе утро. Голос Джокера вырвал меня из тёмного сна в тёмную реальность — ту, что всегда со мной. Я повернула голову в сторону голоса, ориентируясь лишь на звук. — Доброе, пап… — я называла его папой с того самого дня, как он взял надо мной и Майклом опекунство. Я услышала шаги — мягкие, размеренные — и ощутила, как он помог мне сесть, аккуратно поддерживая за локоть. — Как спалось, моя девочка? — ласково спросил Джокер, поглаживая мои волосы. Я обожала чувствовать его прикосновения — это давало мне чувство безопасности. — Кошмар приснился… — призналась я. Джокер едва цокнул языком и обнял меня. Он такой тёплый. Мне нравится шершавая, но мягкая ткань его одежды — я провела пальцами по рукаву, запоминая узор переплетения нитей. Его длинные шёлковые волосы, которые всегда были распущенными, скользнули по моей щеке. Не могу представить свою жизнь без него. Я помню своё детство в приюте… Не хотелось бы вернуться к этому кошмару вновь. Никогда больше. Джокер не отдаст меня, я знаю это. Джокер чуть отстранился и погладил меня по щеке. — Сегодня репетиций не будет, но… Не стесняйся приходить ко мне. Я протянула руку и на ощупь нашла его лицо. Пальцы скользнули по холодной гладкой маске. Он взял мою руку и немного приподнял, но через пару секунд положил обратно. Вот она… Его тёплая кожа… Шрамы… Лёгкие морщинки… Он улыбается мне — я поняла это по тому, как чуть напряглись мышцы под моими пальцами. Я подняла вторую руку и положила на его вторую щёку, осторожно провела кончиками пальцев вдоль линии челюсти, ощутила край зубов. В первый раз, когда он дал мне потрогать его лицо, я напугалась этого, но он объяснил мне… Этот шрам, разорвавший его щёку, был с ним всегда. Он всегда говорил, что не помнит, как получил его. Он многое не помнит из своей биографии — или, по крайней мере, так говорит. Он не помнит ни свой возраст, ни день рождения, ни детство, ни идею создания группы «Ненужных». Не знаю, я ли слишком наивная, но я верю Джокеру. Всегда. Я провела большим пальцем по краю его кожи, вдоль шрама. Он просто сидел рядом, позволяя мне изучать его лицо — так, как я могу его видеть. Он знал, что так мне спокойнее и что я всё равно не увижу его. Наверное, его это успокаивает тоже. В один момент Джокер мягко убрал мои руки. — Мне нужно идти, зайка. — Хорошо, пап, — сказала я, убрав от него руки. Я слышала, как он уходит — его шаги затихали, пока не исчезли совсем. На ощупь я нашла своё платье — сначала нащупала мягкую ткань, потом пуговицы — и натянула на своё полуобнажённое тельце. Найдя стену — провела ладонью вдоль шероховатой поверхности — я вышла в коридор и пошла на кухню, считая шаги и запоминая повороты. Подходя к двери, я услышала чьи‑то шаги — лёгкие, торопливые. Я была почти уверена, что это мой лучший друг, почти брат. — Майк?.. — тихо позвала я. Он подошёл ко мне и, взяв мою руку, мягко направил меня к столу. — Как спалось? — поинтересовался он. — Мне приснился кошмар… — Нет ни смысла, ни надобности врать ему. Я крепче сжала его руку и начала рассказ: — Я чувствовала твоё прикосновение и слышала твой голос. Ты кричал: «Я не отдам тебя», но… Это прикосновение… Тебя будто кто‑то оторвал от меня… Я боюсь потерять тебя… — Эмма… — он замолчал, подбирая слова. — Я не отдам тебя… Всё будет хорошо. Я крепче прижалась к его объятиям. Его футболка мягкая, а тело такое худое, что я чувствовала сквозь ткань каждую его кость. Я попыталась улыбнуться ему, неуверенная в том, что из этого получится. — Завтракать будешь? — спросил он меня. Я кивнула, и он поделился своим завтраком. Он кормил меня с вилки чем‑то вкусным — похоже, колбасой — и чем‑то вроде яиц. Майкл всегда так хорошо готовил. Я помню, как мы были вместе, в одном приюте. Он заботился обо мне, в отличие от воспитателей. Когда в приюте делали ремонт, нас временно перевели в приют при монастыре. Нас называли грешниками и говорили, что Майкл страдает из‑за чревоугодия, а я — из‑за зависти. Да, пожалуй, я и вправду немного завидую людям, которые могут видеть этот мир во всей его полноте… В отличие от меня. Я мечтаю однажды уснуть и, проснувшись, открыть глаза, чтобы увидеть Джокера, Майкла… И, наверное, Арчи. Я не могу обвинять его в том, какой он, и в том, что он нередко кричит на меня. У него есть причины быть таким, и его детство было тяжелее нашего, я думаю. Если мы с Майком хотя бы выросли в приюте, он же скитался по улицам. Или, по крайней мере, он так говорил. Вообще, мне правда жаль Арчи. Должно быть, это сложно — жить без рук. Поев, я поблагодарила Майкла, и он помог мне дойти до моей комнаты — я шла, держась за его локоть, запоминая дорогу. Бедный Майк… Ему, наверное, тяжело жить с постоянным чувством голода… Но он всё равно такой заботливый. Такой хороший. Мой лучший друг… Или, может, больше. Он мне уже практически стал братом. В своей комнате я нашла свою игрушку — плюшевого медведя. Каждая деталь на его пушистой морде была выпуклая, как и подушечки на его подвижных конечностях. Я обняла его и легла на кровать. Помню, я долго осваивалась в этом большом театре — запоминала расположение комнат по звукам и ощущениям. Я доверяла Джокеру и Майклу, но Арчи… В первые дни он пугал меня своим громким голосом. Помню, чтобы я не чувствовала себя одинокой по ночам, Джокер подарил мне плюшевого Мишку, с которым я сплю до сих пор. Я ничего мягче этой игрушки в жизни не касалась. Немного полежав на кровати, я решила погулять, может, даже сходить до Джокера. Я посадила Мишку на кровать и вышла в коридор — на ощупь нашла стену и пошла вверх по лестнице, считая ступени. Он был, как и всегда, в своей комнате, этажом выше. — Папа?.. — позвала я его и сразу услышала ответ. — Да, милая? Я услышала, как он подошёл ко мне, ощутила, как он обнял меня. Я обняла его в ответ, чувствуя себя в безопасности.