Его лучшая подруга — ночь.

      Леон сидел на балконе, прислонившись спиной к холодной металлической спинке стула. Спортивные штаны низко сидели на бёдрах, обнажая полоску кожи над серой резинкой. Сигарета тлела между пальцами — уже третья за последние полчаса. Дым поднимался лениво, растворяясь в ночном воздухе города, где даже в ноябре иногда пахло весной и свежестью после дождя. Город внизу светился тысячами огней, равнодушный к его мыслям.       Он не слышал, как открылась балконная дверь. Только почувствовал — лёгкое дуновение тёплого воздуха из квартиры, а потом её нежные пальцы. Мягкие и такие теплые после сна. Они скользнули в волосы на затылке, ласково, но уверенно, как будто напоминая: «Я все еще здесь. Я никуда не делась».       Ада прижалась к его спине грудью, обняла за плечи. Красный шёлк халата снова был накинут на голое тело — полы разошлись, и Леон сразу ощутил тепло её кожи на своей спине. — Бросай эту дрянь, — прошептала она тихо, почти ласково, касаясь губами его виска и морща нос от запаха.       Леон усмехнулся — горько, беззвучно. Предусмотрительно выдохнул дым в сторону, чтобы не попадало ей в лицо. — Думаешь, если я брошу курить, то мой член вдруг вспомнит, для чего он нужен? — голос был низким, усталым. — Это ничего не изменит. Всё равно… ничего…       Он затянулся ещё раз, глубоко, будто хотел выжечь внутри эту пустоту. Пепел упал на бетонный пол. Ада не ответила сразу. Просто продолжала гладить его затылок, перебирая короткие пряди. — У меня есть идея, — наконец сказала она. Голос был спокойным, но Леон уловил лёгкую дрожь — ту самую, которая появлялась, когда она говорила о чём-то, что её саму немного пугало или смущало. — Один способ. Мы его ещё не пробовали.       Леон напрягся. Сигарета замерла у губ. — Мы уже пробовали всё, Ада. Виагра, инъекции, вакуум, даже этот чёртов кольцевой массажер, который только раздражение вызвал. Ничего не работает, — его интонация теперь напоминала девичью оскорбленную невинность, не хватало только психануть и обидеться.       Она чуть сильнее сжала его волосы — не больно, а так, чтобы он почувствовал: она не в настроении шутить. — Все же кое что есть. Один человек подсказал мне. Даже врачи используют это в лечебных целях. Для восстановления эректильной функции после травм, ПТСР и, в общем, после… всего, через что ты прошёл.       Леон медленно повернул голову, посмотрел на неё через плечо. В её глазах не было жалости, что-то другое — настойчивая решимость, смешанная с нежностью и лёгким смущением. — Что за способ? — спросил он тихо, хотя уже начинал догадываться.       Ада опустила взгляд на его губы, облизала свои быстрым движением языка, потом снова подняла глаза. Щёки чуть порозовели, едва заметно, но он читал каждую её реакцию. — Массаж простаты, — произнесла она почти шёпотом. — Глубокий. Стимуляция изнутри. Это может… запустить то, что заблокировано психикой.       Леон замер. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы — он даже не заметил. Просто смотрел на неё, пытаясь осмыслить. — Ты серьёзно? — наконец выдавил он. Голос дрогнул, небесные глаза уставились в шоке. — Ты хочешь… засунуть пальцы мне в задницу?       Ада не отвела взгляд. Только серьезное выражение лица и намерений. — Не обязательно. Можно использовать игрушку. Специальную. Тонкую, изогнутую, или с вибрацией. Я уже… посмотрела. Заказала. Она придёт через пару дней. Но если ты откажешь, то я выброшу посылку, не открывая.       Он отвернулся, уставился в предрассветный небосвод. Сердце колотилось быстро, неровно. Мысль была унизительной. Страшной. И в то же время… где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое, почти забытое. Надежда? Желание довериться ей полностью? Отдать ей даже ту часть себя, которую он всегда прятал даже от самого себя? Он мог бы. Он итак уже весь принадлежит этой женщине. — Я… — он сглотнул. — Я не знаю, Ада. Это… это слишком.       Она наклонилась ближе, прижалась губами к его шее — там, где билась жилка, его жизнь текла по артерии. — Я знаю, что страшно. Знаю, что ты боишься почувствовать себя… слабым. Ещё слабее. Но послушай меня, пожалуйста, — ее голос стал тише, интимнее. — Я хочу попробовать. Не потому что мне нужен твой стояк, а потому что хочу видеть, как ты снова чувствуешь себя мужчиной. Как ты кончаешь, по-настоящему, без этого проклятого чувства вины. Хочу, чтобы ты стонал моё имя не от отчаяния, а от удовольствия.       Леон закрыл глаза. Пальцы раздавили окурок в пепельницу. — Если я соглашусь… — он говорил медленно, каждое слово давалось с трудом, — …ты будешь делать это… «…нежно? Без насмешки? Без жалости?» — хотел спросить он, но слова застряли в горле.       Ада развернула его лицо к себе — мягко, но твёрдо. Посмотрела прямо в глаза. — Нежно. Медленно. Только так, как ты сам захочешь. И если в любой момент скажешь мне остановиться — я это сделаю. Я не причиню тебе боли, Леон. Никогда.       Он долго молчал. Потом кивнул — едва заметно. — Хорошо, — прошептал он. — Когда придёт посылка… попробуем.       Ада улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание в Раккун-Сити. Она поцеловала его — медленно, глубоко, с благодарностью за согласие, за то что пошел навстречу риску. — Идем спать, — сказала она тихо. — Я останусь на весь твой отпуск. Сколько там? Две недели тебя не будут трогать для миссий? Просто… хочу, чтобы ты знал: даже если ничего не получится — ты всё равно мой. Со всеми шрамами, со всеми страхами.       Леон встал. Обнял её за плечи в красном шелке, прижал к себе на секунду — сильно, почти до хруста костей. Потом отпустил и пошёл обратно в спальню — медленно, будто нёс на плечах всю тяжесть этого разговора.       Ада осталась на балконе ещё немного. Посмотрела на мирную столицу. Улыбнулась краешком губ.       Она знала: это будет непросто. Но она была готова. Ради него — на всё.

***

      Следующей ночью Леон сидел на краю дивана в одиночестве, опустив локти на колени и уставившись в пол. Балконная дверь осталась приоткрытой, и оттуда тянуло холодным ноябрьским воздухом — резким, с привкусом сырого асфальта и ледяного дождя. Ада спала в соседней комнате, дыхание ровное, тихое, как всегда после того, как он доводил её до изнеможения. Она спала спокойно. Он — не мог вторую ночь подряд.       Мысли приходили сами, без приглашения, как старые раны, которые вдруг начинают ныть перед сменой погоды. Раккун-Сити.       Он почти физически почувствовал запах — не тот, что сейчас в квартире, сандал и жасмин от её кожи, а тот, настоящий: горелая плоть, порох, гниль, сладковатый металлический привкус крови во рту. Запах, который въелся в ноздри навсегда, как клеймо, выжженное на животном на скотобойне, ждущей своего часа быть забитой и скинутой в мясорубку.       Он помнил каждый момент той ночи так ярко, будто это было вчера, а не почти восемь лет назад.       Первый выстрел в живой труп на заправке. Полицейский, которого не смог спасти. Первая собака — нет, уже не собака, а мутант— с разорванной пастью, с пеной и кровью у пасти, повалившая его на землю. Он выстрелился в упор, но пуля прошла навылет, и тварь всё равно вцепилась в плечо. Боль была острой, горячей, но адреналин заглушил её почти сразу. А потом появилась она. Ада. В красном платье, которое казалось нелепым в этом кошмаре, но на ней оно сидело, как броня. Она выстрелила точно, прицельно, и собака рухнула мёртвой кучей сбоку от него.       «Порядок?» — спросила она тогда, и в её голосе не было ни жалости, ни страха. Только спокойствие. Как будто они встретились в кафе, а не в той самой мясорубке, чтобы слиться в бесформенную массу фарша из мяса и костей.       Он тогда был мальчишкой. Двадцать один год. Полный идеалов, страха и желания доказать, что он не зря прошёл академию. А она… Нет, она уже тогда знала, что такое настоящий ад. И всё равно остановилась, чтобы спасти его. Ада — ангел из ада.       Потом он вспоминал по деталям полицейский участок. Тёмные коридоры, крики за дверями, кровь на стенах. Они бежали вместе, плечом к плечу, и в какой-то момент, когда зомби ломились в дверь, а патроны заканчивались, она вдруг повернулась к нему и поцеловала. Жёстко, быстро, почти зло, чтобы привести в чувства, не дать панике взять верх. Как будто дала обещание: «Мы не умрем сегодня.»       А потом поезд. Подземный, ржавый, трясущийся. Они забрались в купе, заперли дверь. Оба были в крови, в грязи, в поту. Он помнил, как её руки дрожали, когда она стягивала с него порванную рубашку. Как её губы нашли его шею, как она шепнула: «Не думай. Просто… будь со мной». И он поддался. Первый раз в жизни не думал о долге, о правилах, о завтра. Только о ней.       Семь минут. Всего семь. Быстрых, жёстких, почти болезненных от страха и отчаяния. Он вошёл в неё резко, без прелюдий, и она выгнулась на холодном железном полу, вцепившись ногтями в его спину. Он помнил каждый звук: её сдавленный стон боли, ведь она была ранена, и такой же свой собственный, скрип вагона, как поезд трясло на рельсах, как его собственное дыхание срывалось. Он кончил почти сразу — слишком быстро, слишком сильно. И она следом за ним, сжимаясь вокруг него так, будто хотела удержать навсегда.       А потом она сорвалась… Её тело в грязном алом платье исчезло в темноте, и он закричал — впервые в жизни закричал по-настоящему, не от боли, а от потери.       Он думал, что потерял её навсегда.              Леон провёл ладонью по лицу. Щетина колола кожу — надо бы побриться завтра. Глаза жгло от воспоминаний.       Сейчас она спит в его постели. Живая. Тёплая. Его.       Но та ночь… Та ночь осталась в нём, как вирус, который не убивает, а просто медленно отравляет изнутри его мозги, его тело и душу. Он до сих пор чувствовал её вкус на губах — не сегодняшний, а тот, из прошлого — соль, горечь, кровь, страх и что-то невыносимо сладкое. Наверное это была любовь с первого взгляда.       Он встал, тихо прошёл в спальню, где Ада лежала на боку, простыня сползла до бёдер, открывая линию спины, изгиб талии, мягкую тень под грудью. Красный халат валялся на полу, забытый. Интересно, а она вспоминает?       Леон опустился на колени у края кровати. Протянул руку, не касаясь, просто провёл пальцами в воздухе над её кожей, словно боялся разбудить призрак. — Я думал, ты умерла, — прошептал он в утреннюю серость комнаты. — А ты вернулась. И каждый раз… каждый раз, когда ты возвращаешься, я вспоминаю тот поезд. И думаю, если бы я тогда был сильнее… Если бы я не дал тебе упасть…       Голос сорвался. Он опустил голову, прижался лбом к матрасу рядом с её бедром. Дыхание было тяжёлым, рваным, он задыхался от собственных беззвучных всхлипов.       Ада пошевелилась во сне, тихо вздохнула. Рука сама нашла его волосы — даже не просыпаясь полностью, она запустила пальцы в них, погладила затылок. — Леон… — пробормотала она сонно, не открывая глаз. — Иди ко мне.       Он послушался. Забрался под простыню, прижался к ней всем телом — грудью к её спине, рукой обхватив талию. Его член, всё ещё мягкий, прижался к ее ягодицам, но сейчас это не имело значения. Он просто держал её и тихо плакал. Как будто если отпустит — она снова исчезнет в темноте. — Я помню, — прошептала она уже яснее, поворачиваясь к нему лицом. Глаза полуприкрыты, но взгляд нежный. — Всё помню.       Она коснулась его щеки — большим пальцем стёрла влагу, которую он даже не заметил. Читала его мысли. — Мы выжили. Оба. И сейчас это не имеет значения. Мы не в поезде. Не в Раккун-Сити. Мы здесь. Вместе.       Леон закрыл глаза. Прижался губами к её лбу. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти неслышно. — Тогда не успел сказать. Сейчас… говорю…       Ада улыбнулась — в уголках ее глаз собрались бриллиантовые капельки. Поцеловала его в уголок рта. — Я знаю. И я тоже.       Они лежали так — сплетённые, тихие, заплаканные — пока дыхание не выровнялось. Пока воспоминания не отступили в тень, оставив только сон под утро, тепло его тела и запах её смоляных волос.       Раккун-Сити был далеко.       Но он всё ещё жил в них.       И они жили с ним. Вместе.