Откровения.

      Спустя два дня посылка пришла. Небольшая аккуратная картонная коробка без лишних опознавательных знаков, только трек-номер и логотип курьерской службы. Ада забрала её у двери сама, пока Леон был в душе, и отнесла в спальню. Положила на прикроватный столик, не распечатывая. Сердце стучало чуть быстрее обычного, но она заставила себя дышать ровно. Нельзя было показать ему даже намёк на собственное волнение. Он и так балансировал на грани. Он не должен видеть на ее лице ни намека на сомнения.       Вечер прошёл тихо и неловко. Они поужинали — она приготовила что-то простое: стейк, овощи, бокал красного, куда без него. Ели почти молча. Леон смотрел в тарелку, иногда поднимал взгляд на неё — коротко, осторожно, как будто проверял, не передумала ли она. Ада улыбалась уголком губ, гладила его колено под столом, но внутри всё сжималось. Это была не просто секс-игрушка для разнообразия. Это была их последняя ниточка надежды. И да, в этом было что-то унизительное, почти извращённое — то, что обычно прячут даже от себя. Но выхода не было. Она видела, как ее партнер мучается каждый раз, когда его тело отказывает. Видела, как он отводит глаза, когда она кончает у него на лице или на пальцах, а сам остаётся ни с чем, пустым. Вернее, слишком переполненным… Она не могла больше спокойно смотреть на это.       После ужина и отдыха Ада взяла его за руку и повела в ванную. Свет был приглушённым — только бра над зеркалом для комфорта и располагающей интимной обстановки. — Сначала сходи в туалет, — сказала она спокойно, деловым тоном, который всегда помогал ему концентрировать внимание в такие моменты. — Полностью опорожни кишечник. Потом тщательно помойся. Снаружи и внутри. Я оставлю тебе клизму — маленькую, одноразовую. Не стесняйся. Это нужно, чтобы и тебе, и мне было комфортно. Никакой грязи, никакой боли. Только чистота и удовольствие.       Она говорила так, будто была уверена в том, что он сегодня получит его. Удовольствие.       Леон кивнул коротко, без слов. Он не смотрел ей в глаза. Просто мягко вытолкнул девушку за дверь. Ада слышала шум воды, слышала, как он делает всё, что она сказала, периодически матерясь. Ей хотелось обнять его прямо там, мокрого, напуганного; сказать, что всё будет хорошо. Но она знала: сейчас ему нужно пространство. Контроль. Хотя бы иллюзию контроля. И она согласна ему предоставить хотя бы это.       Когда он вышел — чистый, в полотенце на бёдрах, кожа порозовела от горячей воды — Ада уже ждала на кровати. Голая. Показывала, что стесняться не входит в планы.       Коробка была открыта. В её ладони лежала игрушка: небольшая, гладкая, из медицинского силикона, нежно-розового цвета, с лёгким изгибом на конце и маленькой кнопкой у основания. Не толстая — тоньше двух её пальцев вместе взятых. Не устрашающая. Просто… инструмент. Придуманный людьми для удовольствия и для лечения.       Она подняла её на ладони, показывая ему. Его глаза проследили путь от сисек Ады к предмету в руке. — Вот она. Видишь? Ничего страшного. — Голос был мягким, ровным. — Длина около десяти сантиметров, диаметр — два с небольшим. Силикон медицинский, гипоаллергенный. Вибрация до трёх скоростей, но мы начнём с самой слабой. Я буду двигать очень медленно. Ты в любой момент можешь дать мне знать — остановиться, продолжать или добавить еще. Всё под твоим контролем, милый.       Леон стоял у кровати, не садясь. Полотенце висело низко, открывая V-образные мышцы живота и тёмную дорожку волос вниз. Его член лежал мягко, спокойно — даже не намёка на возбуждение. Он смотрел на игрушку, потом на Аду. На ее сиськи. В глазах была смесь стыда, страха и чего-то ещё — почти мольбы. — Я… не знаю, — выдавил он наконец, встречаясь глазами. Голос хриплый. — Это… выглядит как… — Он не договорил. Просто сглотнул. — Я никогда… никто…       Ада встала. Подошла вплотную, ее мягкие груди прижались к торсу мужчины. Положила игрушку на его ладонь — пусть почувствует вес, текстуру. Сама обняла его за шею, прижалась щекой к его твердым грудным мышцам. — Никто и не должен был. Это только между нами. Ты и я. — она поцеловала его под ключицей, потом выше, в подбородок. — Я не буду торопить. Сначала просто полежим. Я буду ласкать тебя, как захочешь. Только потом… Когда ты расслабишься — я попробую.       Леон закрыл глаза. Дыхание было тяжёлым, но сладкий интимный шепот любовницы его заманивал. — А если ничего не случится? — спросил он тихо. — Если я опять… останусь таким же бесполезным?       Ада взяла его лицо в ладони. Заставила посмотреть на неё. — Тогда мы попробуем ещё раз. Или найдем другой способ. Или вообще ничего не будем пробовать. Но я не брошу тебя из-за этого. Никогда. Ты слышишь? Ты — мой, Леон.       Он долго молчал, не разрывая зрительного контакта. Потом кивнул — медленно, тяжело. — Хорошо. — голос дрогнул. — Давай… попробуем.       Ада улыбнулась — нежно, без тени триумфа. Только любовь, только обещание быть безгранично нежной. — Ложись на спину. Ноги разведи и расслабься. Я буду рядом каждую секунду.       Сначала она просто гладила его — бёдра, живот, внутреннюю сторону ног. Целовала низ живота, проводила языком по дорожке волос.       Ада не торопилась, и в этом они с Леоном идеально совпадали. Она знала: если сейчас, в этот самый момент, она перейдёт к активным действиям — Леон закроется, сожмётся, начнёт думать о своей «неполноценности» сильнее, чем о ней. Поэтому она начала с того, что умела лучше всего — с поклонения. С медленного, почти ритуального обожания каждого сантиметра его тела.       Она уложила его на спину, подсунула под поясницу подушку, чтобы позвоночник лежал ровно, а бёдра были чуть приподняты. Свет в комнате был тёплым, приглушённым — только лампа на прикроватном столике и отсветы уличных фонарей через шторы. Ада была обнажённой, кожа ещё хранила тепло после ужина и бокала вина, щеки заливались румянцем по ходу того, что она собиралась делать, соски уже стояли от одного вида обнажённого тела под собой.       Она начала с волос.       Пальцы скользнули в мокрые после душа русые пряди, расчесали их медленно, пропуская меж пальцев. Потом наклонилась и поцеловала его в висок — лёгким, мягким поцелуем, прошлась языком по линии скулы, собирая крошечные капли воды, которые ещё не высохли. Леон вздрогнул, но не отстранился, наоборот, преследовал это касание. Его дыхание стало глубже. — Ты такой красивый, — прошептала она прямо в кожу, губами не отрываясь. — Всегда был. Даже сейчас, когда ты думаешь, что в тебе что-то не так… Ты всё равно самый красивый мужчина, которого я видела в жизни.       Она спустилась ниже — по шее, по ключицам. Язык прошёлся по ложбинке между ними, потом по каждому бугорку ключицы отдельно, как будто хотела попробовать на вкус его кости. Руки тем временем гладили плечи, мощные бицепсы, предплечья — сильные, покрытые старыми и свежими царапинами. Она целовала каждый шрам, пока не дошла до самого важного. На его правом плече, которое было помечено пулей в тот роковой день. Не жалостливо. С благоговением. Будто он был медалью, которой он заслужил право быть с Адой.       Его грудь. Она легла на сверху, прижалась грудью к его груди, чтобы он почувствовал её тепло, её сердцебиение. Соски скользнули по его соскам — твёрдые и горячие. Потом она опустилась ниже, взяла одну бусину в рот. Втянула сильно, пососала, слегка прикусывая. Леон тихо выдохнул — не стон, но звук был близок к нему. Она повторила то же со вторым, потом прошлась языком по всей груди, по рёбрам, по старым синякам, которые уже желтели. Каждый синяк — поцелуй. Каждое ребро — лизание.       Она сползла ниже, устроилась между его ног. Живот Леона был плоским, с чёткими кубиками пресса, которые проступали даже в расслабленном состоянии. Она вылизывала каждый кубик по очереди, медленно, круговыми движениями языка, потом ныряла в ложбинку между ними, оставляя влажные дорожки слюны. Пупок — отдельное внимание: язык обвёл его по кругу, потом нырнул внутрь, трахая языком так же, как она иногда делала с его ртом. Это тоже было, своего рода, интимной лаской.       Леон лежал, комкая простыню в кулаках. Глаза закрыты, дыхание неровное. Он чувствовал стыд — жгучий, привычный, — потому что его член лежал между ними мягко, тяжёлым, горячим, но совершенно безжизненным. Ни намёка на подъём. Ада видела это. И ей было всё равно.       Она взяла его в рот.       Медленно, нежно. Губы обхватили головку, такую тёплую и бархатистую, всё ещё чувствительную. Она не пыталась «разбудить» его силой. Просто сосала — мягко, лениво, как будто это был самый вкусный десерт. Язык кружил вокруг венчика, скользнул по уздечке, потом она взяла глубже, до самого корня, пока губы не упёрлись в лобок. Высунув язык, она пыталась дотянуться кончиком до яиц. Леон застонал тихо, почти болезненно. Не от удовольствия (хотя он все чувствовал) — от унижения. От того, что он не может ответить на её ласку, показать как он ее хочет в ответ.       Ада не остановилась. Она продолжала сосать — медленно, влажно, с тихими чмокающими звуками. Руки гладили его бёдра, внутреннюю сторону, ягодицы — но пока не заходили дальше. Она просто ела его. Вылизывала. Обожала. — Мне нравится твой… вкус, — прошептала она, оторвавшись на секунду, губы блестели. — Ты такой мягкий и горячий, пахнет тобой. Мне нравится держать тебя во рту. Чувствовать, как бьется пульс под языком. Даже если ты не крепнешь… Ты всё равно мой. Мой Леон.       Она снова взяла его в рот — глубже, медленнее. Сосала, пока слюна не потекла по стволу, по мошонке. Потом отпустила и перешла ниже — язык прошёлся по яйцам, обвёл каждое по очереди, втянула одно в рот, пососала нежно, потом второе. Леон выгнулся чуть сильнее, бёдра задрожали.       Она не торопилась к игрушке. Ещё нет.       Потом она перевернула его на живот — мягко, но твёрдо. Он подчинился без слов. Лёг лицом в подушку, руки вытянуты перед собой и сжаты в замок. Ада села сверху — бёдра по обе стороны от его, грудь прижата к его спине. Начала с шеи — язык по позвоночнику, медленно, позвонок за позвонком, считала косточки. Дошла до лопаток — поцеловала каждую, потом прошлась языком по мышцам спины, по бокам, по пояснице и милым ямочкам на ней. Руки массировали его ягодицы — крепко, но ласково, разминая, раздвигая чуть-чуть, лишь чтобы задать направление, подготовить его к тому, что будет дальше.       Она целовала каждый шрам на спине. Каждый старый ожог, каждый след от ножа, каждый след от когтей. Круглое отверстие от пули навылет. Шептала между поцелуями: — Это всё — доказательство, что ты выжил. Что ты вернулся ко мне. Каждый шрам — это твое «Я люблю тебя». Понимаешь?       Леон уткнулся лицом в подушку. Плечи дрожали. Не от слёз — от переизбытка. От того, что она видела его таким уязвимым и всё равно хотела его. Всё равно ласкала. Всё равно обожала. Шептала слова о любви.       Ада спустилась ниже. Язык прошёлся по бледным ягодицам, сначала по одной, потом по другой. Раздвинула их ладонями — нежно, без нажима. Поцеловала кожу там, где она была особенно чувствительной — у самого копчика. Но пока не касалась центра, лишь рассматривала, дразнила дыханием, горячим и влажным.       Она хотела, чтобы он привык. Чтобы расслабился. Чтобы почувствовал: она не собирается его унижать. Она собирается его любить.       Ей в процессе так сильно захотелось его отлюбить этим образом.       Она хотела, чтобы он почувствовал её полностью — не пластик, не бездушный инструмент, а именно её. Свою женщину, любовницу, спутницу жизни. Ту, что готова ради него переступить через любые границы, через любое «неприлично» написанные красным маркером на лбах опороченных, через любой стыд.       Она раздвинула его ягодицы шире. Кожа там была горячей после прелюдии, чуть влажной после душа. Ада наклонилась ниже, дыхание обожгло его сначала — горячее, влажное, почти обволакивающее. Потом она коснулась его входа кончиком языка.       Лёгкое, почти невесомое касание. Просто влажный, тёплый мазок по самому краю. Леон дёрнулся всем телом, так резко, как от удара током. Мышцы сжались инстинктивно, но Ада не отступила. Она ждала. Дышала на него, давая привыкнуть к ощущению, целовала ягодицы. Потом снова — язык плоско, широко прошёлся по всей складке, от низа до самого верха, собирая его собственный запах, его тепло, его стыд. — Не бойся, мой мальчик, — прошептала она прямо в кожу, губы почти касаясь. — Это только я.       Она повторила движение — медленнее, настойчивее. Язык кружил вокруг кольца мышц, обводил его по кругу, потом надавил чуть сильнее в центр — не проникая, просто нажимая, массируя языком, как будто целовала его там, где никто никогда не целовал. Леон издал звук — низкий, надломленный. Его бёдра задрожали, кисти рук вцепились друг в друга так, что костяшки побелели. Он не знал, куда деться от этого ощущения — оно было слишком новым, слишком интимным, слишком… грязным. И в то же время — невыносимо сладким. Он все чувствовал.       И Ада почувствовала, как он расслабляется, совсем чуть-чуть, но достаточно. Она втянула кожу вокруг входа губами — нежно, посасывая, потом выпустила и снова прошлась языком по кругу. Интуитивно повторяла технику самого Леона при кунилингусе. Теперь уже глубже: кончик языка надавил в центр, скользнул внутрь — всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы Леон выгнулся дугой и застонал в подушку. Громко. Отчаянно. — Ада… — его голос сорвался, стал хриплым, почти плачущим. — Боже… что ты… со мной…       Она не ответила словами. Только сильнее прижалась лицом, язык вошёл глубже — медленно, влажно, ритмично. Она трахала его языком — неглубоко, но настойчиво, чувствуя, как мышцы пульсируют вокруг него, как они то сжимаются, то расслабляются. Её руки гладили его бёдра, ягодицы, спину — успокаивая, удерживая, любя. Слюна стекала по его промежности, капала на простыню, смешиваясь с его предэякулятом, который уже сочился из мягкого члена, хотя эрекции по-прежнему не было. Только это внутреннее, жгучее давление, которое нарастало где-то глубоко внизу живота.       Леон сходил с ума.       Каждое движение её языка отдавалось вспышкой где-то глубоко внутри — острой, почти болезненной. Он чувствовал себя открытым, обнажённым до костей, уязвимым до слёз. И в то же время — таким желанным. Невероятно, безумно желанным. Она не просто ласкала его. Она поклонялась ему там, где он сам для себя считал запретным, грязным, недостойным. А она делала это с такой же нежностью, с какой целовала его губы или гладила по волосам.       Ада отстранилась лишь на секунду, чтобы вдохнуть. Её губы блестели, щёки нещадно горели. Она посмотрела на него — на его напряжённую спину, на дрожащие бёдра, на то, как он кусает подушку, чтобы не быть громким. Что-то внутри нее пробудилось, посылая волну мурашек по коже. — Ты такой красивый, когда отдаёшься мне, — прошептала она, голос дрожал от собственного возбуждения. — Я чувствую тебя изнутри… как ты дрожишь…       Она вернулась обратно. Теперь добавила палец. Сначала один, обильно смазанный лубрикантом. Кончик коснулся входа рядом с языком. Она ввела его медленно — всего на фалангу, чувствуя, как мышцы обхватывают палец горячим хватом. Леон зарычал в подушку — громче, отчаяннее. Палец замер, давая привыкнуть. Он не остановил. И она начала двигать — очень медленно, неглубоко, одновременно продолжая лизать вокруг, смягчая ощущения, успокаивая.       Второй палец присоединился через пару минут. Она растягивала его осторожно, круговыми движениями, надавливая на стенки, находя ту самую точку — его простату. Хорошо, что она прочитала как минимум с десяток статей на эту тему, найти было просто. Когда подушечки пальцев коснулись ее — Леон вздрогнул всем телом, как будто его снова ударили током. Из горла вырвался пошлый звук. — Там… Ада… там… — он задыхался, слова путались. — Пожалуйста… ещё…       Она улыбнулась прямо в его кожу, укусила за мякоть ягодицы. Пальцы начали массировать простату — мягко, ритмично, надавливая и отпуская. Простой алгоритм. Язык тем временем продолжал ласкать вокруг, слизывая лубрикант, его вкус, его пот. Её собственное тело горело — чресла были мокрыми до неприличия, клитор пульсировал от одного только звука его голоса, от того, как он отдаётся ей полностью.       Леон уже не сдерживался. Он выгибался навстречу её пальцам, толкался назад, сам насаживаясь. Его член — всё ещё мягкий — тёрся о простыню, оставляя влажные следы. Но внутри него всё сжималось, пульсировало, рвалось к разрядке — не привычной, не через член, а откуда-то из глубины, из того места, которое она сейчас ласкала так бережно и так жадно. — Ада… я… я не могу… — он почти скулил. — Это… слишком…       Она не останавливалась. Только ускорила чуть-чуть — пальцы двигались точнее, нажимали сильнее, язык кружил быстрее. — Кончай, мой мальчик, — прошептала она куда-то в его ягодницу, прижавшись щекой. — Кончай для меня. Просто отпусти. Я держу тебя.       И Леон сломался.       Тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг её пальцев так сильно, спазм за спазмом. Он кончил — не так, как раньше, не фонтаном, а волнами, глубоко внутри, из самой глубины его тела. Горячая жидкость вытекла из мягкого члена — не струёй, а медленно, густо, обильно, пропитывая простыню. Он кричал её имя — громко, надрывно, сломленно, — пока волны не отпустили его, пока он не обмяк, дрожа всем телом.       Ада медленно вытащила пальцы, поцеловала его поясницу — нежно, успокаивающе. Легла рядом, прижалась к его спине, обняла крепко, зарылась лицом в его волосы. — Ты сделал это, — прошептала она, целуя его затылок. — Ты кончил. Мой Леон… мой красивый, сильный мальчик.       Он повернулся к ней — медленно, тяжело. Глаза были мокрыми, зрачки расширены. Он прижался губами к её губам — жадно, благодарно, почти до боли. — Спасибо… — только и смог выдохнуть он. — Спасибо, что ты… что ты не… «.. не побрезговала…» — так и не было сказано вслух.       Ада улыбнулась — нежно, слёзно. — Все в порядке. Мне не было плохо.       Она держала его, пока дрожь не утихла.       Они не уснули. Ни он, ни она теперь не могли остановиться на достигнутом. Сон в их идеальном уравнении явно был третьим лишним.       Воздух в комнате был густым от их дыхания, от запаха лубриканта, пота и впервые общего возбуждения. Леон теперь лежал на спине, к ней лицом, ноги разведены и согнуты в коленях, подушка под поясницей заставляла бёдра приподняться выше. Его грудь вздымалась часто, глаза — широко раскрытые, блестящие от шока и чего-то, что он сам не мог назвать. Сперма — его сперма — всё ещё медленно стекала по стволу члена, капала на живот, оставляя блестящие дорожки. Это было не фонтаном, не мощным выбросом, как в те далёкие ночи в поезде или в испанской деревне. Но это было. Настоящее. Видимое. Доказательство, что тело ещё помнит, как отвечать.       Ада сидела между его ног в привычной позе, пальцы всё ещё влажные от него, губы припухшие. Она смотрела на эту тонкую струйку семени с почти детским восторгом — глаза расширились, дыхание перехватило. — Леон… — выдохнула она, проводя пальцем по его животу, собирая мутные разводы на подушечку. — Посмотри… ты кончил. Ты правда это сделал.       Он не мог отвести взгляд от собственного члена. Тот лежал на боку, тяжёлый, горячий, и — впервые за годы — чуть-чуть, едва заметно, но твёрже обычного. Кожа натянулась сильнее, головка чуть приоткрылась, венки проступили чётче. Мошонка подтянулась, сморщилась, словно тело внутри него уже знало, что будет дальше, и готовилось к этому.       Леон сглотнул, щёки горели. Он был смущён до такой степени, что хотелось закрыть лицо руками. Но в то же время… в то же время внутри разгорался огонь. Не просто облегчение. Желание. Настоящее, жадное, животное. Он хотел ещё. Хотел почувствовать это снова. Хотел, чтобы она довела его до конца.       Ада заметила перемену мгновенно. Она наклонилась, поцеловала его в живот — прямо поверх влажной дорожки, слизнув языком его сперму. Вкус горчил, но это было не важно. Потом подняла взгляд — глаза тёмные, зрачки огромные. — Подними бёдра выше, — сказала она, голос вышел грубым от возбуждения. — Колени шире. Я хочу, чтобы тебе было удобно… и чтобы я могла ласкать тебя одновременно спереди и сзади.       Леон послушался — медленно, с лёгкой дрожью, потому что мышцы ещё дрожали после первого оргазма. Он развел мощные ноги, теперь его ягодицы были полностью открыты, дырка пульсировала, а член лежал на животе, чуть приподнятый, словно прислушивался.       Ада взяла игрушку — ту самую розовую, гладкую, с лёгким изгибом. Нанесла ещё лубриканта — обильно, пока силикон не заблестел. Потом наклонилась и снова прошлась языком по его входу — коротко, успокаивающе, чтобы он не потерял ощущения тепла и влажности. — Дыши, — прошептала она, целуя внутреннюю сторону бедра. — Я буду очень медленно.       Кончик игрушки коснулся кольца мышц — прохладный, скользкий, но уже знакомый по ранним ощущениям от её пальцев. Ада надавила чуть-чуть — только чтобы головка вошла на пару сантиметров. Леон выдохнул резко, бёдра дёрнулись вверх. Она замерла, давая привыкнуть. — Хорошо? — спросила тихо. — Да… — он почти простонал. — Продолжай…       Она ввела ещё на пару сантиметров — медленно, круговыми движениями, чтобы он чувствовал каждый миллиметр растяжения. Когда игрушка прошла изгиб и упёрлась в простату, Леон зарычал — низко, гортанно. Его член дёрнулся, стал заметно твёрже — не полностью, но уже не просто тяжёлым грузом. Головка набухла, предэякулят выступил каплей на самом кончике.       Ада улыбнулась — хищно, наконец-то… Включила вибрацию, самую слабую пульсацию из всех режимов. Леон вздрогнул всем телом, мышцы живота напряглись. — Ох… блядь… — вырвалось у него.       Она начала двигать игрушкой — короткие, медленные толчки внутрь-наружу, каждый раз надавливая на ту самую точку. Одновременно её другая рука обхватила его член — мягко, но крепко. Не дрочила резко, а просто держала, сжимала у основания, проводила большим пальцем по головке, размазывая его собственную смазку. — Смотри на себя, — шептала она, наклоняясь ближе. — Смотри, как он встаёт.       Леон смотрел. Не мог отвести глаз. Его член медленно, но уверенно наливался кровью — не до полной твёрдости, но уже достаточно, чтобы кожа натянулась, чтобы вены проступили рельефно, чтобы головка стала тёмно-розовой, блестящей. Мошонка поджалась ещё сильнее, как бывает при сильном возбуждении.       Ада ускорила движения игрушки — чуть глубже, чуть быстрее, вибрация перешла на второй режим. Простата пульсировала под давлением, каждый толчок отдавался вспышкой удовольствия, которая поднималась по позвоночнику и заканчивалась в члене. Он начал подрагивать в её руке. — Ада… я… я чувствую… — он задыхался, бёдра толкались навстречу игрушке. — Ещё… пожалуйста…       Она наклонилась и взяла его в рот — теперь уже полувставший член. Губы обхватили головку, язык закружился вокруг, втягивая его глубже. Одновременно она продолжала двигать игрушкой — точно, жёстче, надавливая на простату каждый раз, когда втягивала его в рот.       Леон закричал — не сдерживаясь больше. Тело выгнулось, колени затряслись, он схватил её за волосы — не больно, а отчаянно, как будто боялся, что она может остановится. Член в её рту дёрнулся — сильно, почти болезненно. И он кончил снова.       На этот раз — по-настоящему. Густые, горячие струи ударили ей в горло — одна, вторая, третья. Не много, но мощно, ритмично, сопровождаемые судорогами всего тела. Ада не отстранилась — глотала, сосала, продолжая мягко двигать игрушкой, продлевая его оргазм, пока он не обмяк полностью, пока не начал дрожать уже от переизбытка.       Только тогда она медленно вытащила игрушку, выключила её, отложила в сторону. Поднялась выше, легла на него всем телом — грудь к груди, губы к губам. Поцеловала — глубоко, делясь его собственным вкусом. — Ты сделал это, — прошептала она, слёзы стояли в её глазах. — Два раза. Мой Леон… Мой, мой любимый…       Он обнял её — крепко, до хруста рёбер. Лицо уткнулось в её шею. — Я… я думал, что никогда больше… — голос дрожал. — Спасибо… что не сдалась. Что не бросила.       Ада гладила его по спине, по волосам, по щеке. — Никогда, — ответила она тихо. — Никогда не брошу. Мы только начали.

***

      Ада лежала на его бедре, грудь прижата к простыням, лицо — в нескольких сантиметрах от всё ещё горячего, пульсирующего члена. Она смотрела на него так, будто видела впервые.       После второго оргазма он не упал. Не обмяк полностью, как должно было быть. Член Леона лежал на его животе тяжёлым, влажным, набухшим, с блестящей от её слюны и его спермы головкой — и он не сдувался. Венки проступили, кожа натянулась сильнее, мошонка осталась подтянутой, словно что-то запертое внутри него сказало: «Мы ещё не закончили».       Ада замерла. Глаза расширились, губы задрожали. Она подняла взгляд на Леона — и увидела в его лице то же самое: шок, неверие, почти страх перед тем, что происходит. Слёзы выступили мгновенно — не от горя, а от переполнявшей радости, от того, что она годами ждала именно этого момента. Она наклонилась и осыпала его лицо поцелуями — быстрыми, жадными, мокрыми от слёз. Щёки, веки, нос, губы, подбородок — всё подряд, пока он не начал тихо смеяться сквозь собственные слёзы, обхватывая её за затылок. — Я снова хочу тебя.       Ада не ответила. Она просто кивнула — резко, решительно. Её собственное тело уже кричало от голода. Вагина пульсировала, горячая, мокрая до такой степени, что влага стекала по внутренней стороне бёдер, оставляя блестящие дорожки. Она хотела его внутри. Хотела почувствовать, как он растягивает её, как заполняет полностью — так, как это было когда-то в поезде, когда страх смерти делал каждое движение невыносимо острым. Это желание было почти болезненным.       Она отстранилась чуть назад, села на колени между его ног. Два пальца — те самые, что только что ласкали его изнутри — она обильно покрыла свежей порцией лубриканта. Потом посмотрела ему прямо в глаза. — Я хочу чувствовать тебя сама, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не игрушку. Меня. Мои пальцы. Мои движения. Я хочу, чтобы ты кончил от меня. И чтобы потом… вошёл в меня.       Леон только кивнул — слова уже не шли. Он просто раздвинул ноги шире, поднял бёдра выше, отдаваясь ей полностью.       Ада ввела два пальца сразу — резко, но анус проглотил их плавно, благодаря растяжке; чувствуя, как горячее нутро мужчины сжимается вокруг. Леон поддался навстречу. Она не дала ему передышки, начав двигать пальцами жёстче, быстрее, чем раньше. Нашла простату мгновенно — твёрдую, набухшую, чувствительную до предела — и надавила на неё ритмично, сильно, почти безжалостно. — Вот так… — шептала она, наклоняясь ближе, чтобы видеть каждую реакцию его лица. — Чувствуешь? Это я внутри тебя. Я тебя трахаю.       Её пальцы двигались теперь в быстром, точном ритме — внутрь-наружу, надавливая на простату каждый раз, когда входили глубже. Она добавила третий палец — без предупреждения, чувствуя, как он растягивается вокруг неё, как мышцы пропускают ее в себя. Леон уже не сдерживался — стонал громко, открыто, бёдра толкались навстречу её руке, сам насаживаясь на пальцы.       А его член…       Он окреп по-настоящему. Сначала медленно, потом быстрее — кожа натягивалась, головка наливалась тёмно-бордовым. Поднимался выше, большой, горячий, пока не встал почти вертикально — твёрдый, как камень, как в те ночи, когда он был молодым и несломленным. Капля предсемени выступила на кончике, потом ещё одна — и потекла вниз по стволу.       Ада смотрела на это, не отрываясь, слёзы снова покатились по щекам. Она опустилась, чтобы словить их губами. — Ты такой красивый… Такой большой.       Она не останавливалась — пальцы продолжали трахать его жёстко, глубоко, каждый толчок отдавался в простате вспышкой, которая поднималась по позвоночнику и заканчивалась в члене. Леон откровенно стонал, не сдерживаясь, не стесняясь. Его тело дрожало, мышцы живота напряглись, бёдра толкались вперёд, член дёргался в воздухе, требуя прикосновения.       Ада наклонилась снова и взяла его в рот — резко, глубоко, до самого горла. Подавилась с непривычки, но не прекратила. Одновременно пальцы внутри ускорились ещё сильнее.       Леон кончил в третий раз.       Это был настоящий, мощный оргазм — не от простаты, а от самого члена. Он выстрелил ей в рот снова, ведь девушка не захотела отстраняться — густо, горячо, струя за струёй, пока она послушно глотала, продолжая двигать пальцами, выжимая из него всё до последней капли. Он кричал её имя — громко, надрывно, почти рыдая от переизбытка. Тело содрогалось спазм за спазмом, пока он не обмяк полностью, тяжело дыша, слёзы текли по вискам.       Ада медленно вытащила пальцы, поднялась выше. Легла на него всем телом — грудь к груди, вагина прижата к его всё ещё твёрдому члену. Поцеловала — глубоко, делясь вкусом. — Теперь… — прошептала она, голос дрожал от собственного желания. — Теперь войди в меня. Пожалуйста. Я так долго ждала… я не выдержу больше.       Она приподнялась чуть выше, взяла его член рукой — горячий, скользкий, твёрдый — и направила к своему лону. Медленно опустилась — чувствуя, как он растягивает её, заполняет полностью, до самой матки.       Они оба застонали одновременно — долго, протяжно, почти в унисон. Ада — от долгожданного чувства наполненности, Леон — от гиперчувствительности.       Ада начала двигаться — медленно, глубоко, чувствуя каждый сантиметр внутри себя и заново привыкая. Леон взял её за бёдра, помогая, толкаясь навстречу — аккуратно.       Впервые за годы они занимались сексом по-настоящему. Не руками. Не языком. Не игрушками. А просто — он в ней. Она на нём. Вместе. Одно целое.       Ада замерла на мгновение, когда Леон более смелым толчком ударил в ее шейку матки. Глаза закрылись, рот приоткрылся в беззвучном стоне. Она чувствовала каждый миллиметр — как он растягивает её стенки, как заполняет пустоту, которую она носила в себе годами. Это было не просто проникновение. Это было возвращение. Возвращение того Леона, которого она любила в поезде под Раккун-Сити, того мальчика с голубыми глазами и упрямым взглядом, который тогда вошёл в неё так же жадно, так же отчаянно, под грохот вагонов и рык смерти.       Леон смотрел на «наездницу» снизу вверх — не отрываясь, не моргая. Его руки лежали на её бёдрах — крепко, почти до синяков, но не причиняя боли, направляя. Он видел каждую эмоцию на её лице: как губы дрожат, как слёзы снова собираются в уголках глаз, как она кусает нижнюю губу, чтобы не закричать. — Ада… — выдохнул он хрипло, голос надтреснутый от переизбытка. — Ты… ты такая горячая… такая тесная… я забыл… забыл, какого это…       Она наклонилась, прижалась грудью к его груди, поймала его губы в поцелуй — глубокий, медленный, почти мучительный. Языки сплелись, слюна смешалась, дыхание стало единым. — Да… вот так… — прошептала она, отрываясь от губ. — Толкайся в меня… сильнее… Я хочу чувствовать тебя…       Он делает. Руки сжали её ягодицы, приподняли чуть выше — и толкнулся вверх резко, мощно. Ада вскрикнула — не от боли, а от внезапной вспышки удовольствия. Её клитор тёрся о его лобок при каждом движении, стенки сжимались вокруг него горячей плотью, пытаясь удержать, не желая отпускать.       Они нашли ритм быстро, как будто тело помнило всё, что разум мог запамятовать. Леон трахал её снизу — жёстко, глубоко, каждый толчок сопровождался его рыком, её стоном. Она отвечала — опускалась навстречу, крутила бёдрами, сжимаясь внутри так сильно, что он чувствовал каждую складочку, каждую пульсацию. — Леон… о боже… ты… ты такой большой… — она задыхалась, слова рвались между стонами. — Я чувствую тебя… везде… глубже… пожалуйста…       Он перевернул её на спину одним движением — не выходя из неё, не разрывая связь. Теперь он нависал сверху — сильный, мокрый от пота, голубые глаза тёмные от желания. Руки упёрлись в матрас по обе стороны от её головы, он наклонился и поцеловал её — жадно кусая губы, сосал ее язык. Трахал ее.       Длинные, мощные толчки — почти до полного выхода, а потом резко, до упора обратно. Каждый раз, когда он входил полностью, она выгибалась дугой, ногти впивались в его спину, оставляя красные полосы. Он трахал её страстно, на пределе своих возможностей, но с такой любовью, что каждый удар был особым признанием. — Я люблю тебя… — шептал он между толчками, голос ломался. — Люблю… люблю… люблю тебя… Ада… моя… моя девочка…       Она плакала — тихо, от счастья, от переполнения. Обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже. Её вагина сжималась вокруг него все чаще, молочно-белая влага стекала вокруг его ствола, по его яйцам. — Кончи в меня… — попросила она, глядя ему в глаза. — Хочу почувствовать, как ты кончаешь… внутри… как раньше… пожалуйста…       Леон ускорился — движения стали короче, жёстче, почти яростными. Он чувствовал, как оргазм подкатывает — из самого низа живота, из того места, которое Ада разбудила сегодня. Член пульсировал внутри неё, набухал ещё сильнее, готовый взорваться. — Ада… я сейчас… — он зарычал, уткнувшись лицом в её шею.       Она сжалась вокруг него — сильно, до боли — и это стало последней каплей.       Он кончил — мощно, глубоко, выстреливая в неё струя за струёй, заполняя её вагину до краёв. Тело содрогалось, бёдра толкались вперёд ещё несколько раз, выжимая оргазм на максимум. Он шептал её имя в изгиб шеи, надрывно, почти задыхаясь от облегчения.       Ада кончила в который раз почти одновременно с ним — её оргазм был долгим, волнообразным, стенки пульсировали вокруг него, выжимая, ее собственные молочные выделения смешивались с семенем внутри. Она вцепилась в него ногтями, зубами в плечо, тело трясло под ним, как в лихорадке.       После они замерли — он всё ещё внутри неё, тяжело дыша, она обнимала его всем телом, слёзы подсыхали на висках.       Леон медленно вышел — с тихим влажным звуком — и лёг рядом, притянув её к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце — быстро, сильно, живое. — Мы сделали это… — прошептал он, целуя её в макушку. — Мы правда сделали это…       Ада подняла голову, улыбнулась сквозь слёзы. — И будем делать ещё… Каждый день. Пока ты не забудешь, что когда-то был сломан.       Он поцеловал её, медленно, нежно, с благодарностью, которая не умещалась в словах.       Они лежали так, пока не провалились в сон — сплетённые, мокрые, счастливые.       В комнате пахло сексом, потом, любовью.       И впервые за годы — не было стыда.       Только тепло.       Только они.       Вместе.       Одно целое.