1 Часть.

Ира села за железный, ржавый стол. В комнате пахло потом, затхлой тоской и каким-то вязким, безымянным ужасом — запахом, который, казалось, въедается в кожу и не смывается никогда. Она положила руки на стол: тонкие запястья были скованы наручниками, холодными, как равнодушие закона. Металл больно впивался в кожу, напоминая: свобода — вещь хрупкая, а потерять её легче, чем вдохнуть. Ира огляделась. Небольшое серо-коричневое помещение без окон, словно коробка, в которой забыли оставить воздух. Напротив стоял такой же старый железный стул — пустой, но почему-то угрожающий. В глубине комнаты притулился невысокий металлический комод, из которого торчали папки — вероятно, чужие судьбы, разложенные по алфавиту. На столе у дальней стены — кружка с засохшими остатками кофе и следом коричневой помады, диктофон и фотографии самой Ирины. Они лежали в беспорядке, будто кто-то встряхнул её жизнь и высыпал содержимое на холодную поверхность. Света почти не было. Лампа под потолком горела тускло, как больничная надежда, и казалось, что комнату заполняет грязный туман. Здесь было не просто неуютно — здесь хотелось исчезнуть. Она посмотрела на наручники. Те слегка сдавливали запястья, оставляя розовые полосы. «Неужели я настолько опасна?» — мелькнула мысль. Иногда человек страшнее всего сам для себя. Тишину разрезал звук каблуков — медленный, тяжёлый, властный. Каждый шаг отдавался в груди, будто молоток бил по стеклу. Сердце Иры замерло. Дверь открылась. В комнату вошла женщина лет тридцати пяти — сорока. Каштановые волосы стянуты в тугой хвост, лицо почти без макияжа. Лишь та самая коричневая помада — уже стёртая с внутренней стороны губ — делала её образ резче, холоднее. — Ну здравствуйте, Ирина Алексеевна, — с надменной вежливостью произнесла офицер, опираясь ладонями о стол. — Давайте знакомиться. Хотя… — её взгляд скользнул по девушке, как нож по стеклу. — Я-то вас знаю. А вы меня — нет. Меня зовут Карпова Дарья Антоновна. Капитан третьего ранга. Догадываетесь, за что вы здесь? Ира замешкалась. Ком в горле вырос мгновенно, будто там застрял кусок льда. — Воды… можно… хоть что-нибудь попить… — едва слышно выдавила она. Дарья Антоновна закатила карие глаза, но всё же подошла к кулеру. Пластиковый стаканчик скрипнул в её пальцах. Она налила совсем немного воды — ровно столько, чтобы не считалось жестокостью — и протянула девушке. — Раз вы так стесняетесь… хотя это странно, — ухмыльнулась капитан, — вы сидите здесь за растление шестнадцатилетнего Марка Карпенко. Слова упали тяжело, как камни в колодец. Дарья Антоновна внимательно посмотрела на Ирину. В серо-зелёных глазах той стояла густая, неподвижная грусть — слёзы были так близко, что, казалось, одно резкое слово, и они сорвутся. — Ему уже восемнадцать… Какая разница… Мы просто переписывались. Ему нужен был друг… — не поднимая глаз, прошептала Ира. — Очень интересное у вас понятие о дружбе, — сухо отозвалась капитан. — Со всеми целуетесь? Интимные фотографии отправляете? Мы бы с вами точно не подружились. Наступила тишина. За дверью слышались чьи-то шаги — глухие, равнодушные. В таких местах даже звуки ходят строем. — У нас есть все материалы. Можете не переживать — мы и так всё знаем. Нам нужно лишь услышать вашу версию событий. — Дарья Антоновна села и неожиданно положила руку поверх скованных рук девушки. — Я понимаю: влюбились, молодая учительница, хотели помочь… увлеклись. Но вы совершили преступление. Расскажите, что знаете. Как познакомились, как часто встречались вне школы. Может, это вам поможет. Тепло чужой ладони оказалось почти болезненным — настолько непривычным. Ире стало чуть легче, будто кто-то на мгновение приоткрыл форточку в душной комнате. Иногда даже притворное сочувствие действует как настоящее спасение. Она подняла голову, сделала маленький глоток воды и, собрав остатки воли, произнесла чётко: — Я сейчас вам всё расскажу. Тогда вы меня поймёте. Дарья Антоновна взяла блокнот, щёлкнула ручкой — звук прозвучал, как взвод курка — и начала записывать. А Ира начала говорить.