ГЛАВА 1. Мебель для полета

За окном семнадцатого этажа умирал дождливый вечер. Небо, тяжелое и серое, как старое солдатское одеяло, давило на город, заставляя зажигаться огни в окнах раньше времени. В маленькой кухне хрущевки было натоплено до духоты — батареи, словно в насмешку над календарем, жарили на полную мощность, заставляя оконное стекло запотевать по краям. Марк сидел на табурете, криво подогнув под себя длинную ногу, и крутил в пальцах пустую рюмку. Взгляд его был устремлен не на собеседницу, а куда-то сквозь нее, в мутное нутро стеклянной посуды. Алиса стояла у плиты, помешивая в кастрюле макароны, которые давно уже превратились в клейстер. Она чувствовала его настроение кожей, как приближение грозы — по тому особому, звенящему напряжению в воздухе. — Слушай, — голос Марка прозвучал неожиданно громко в тишине, нарушаемой лишь шипением газа и шорохом дождя. — А давай кидать стулья из окна? Алиса вздрогнула, чуть не выронив ложку. Она медленно обернулась, опираясь поясницей о край столешницы. Вопрос был настолько абсурдным, настолько не вписывающимся в унылую обыденность этого вечера, что она не нашла ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос. Просто чтобы потянуть время. Чтобы понять, шутит он или снова впал в свое деструктивное пике. — А на чем сидеть будем? Марк поднял на неё глаза. В полумраке кухни они казались черными, бездонными колодцами. Губы тронула кривая, скупая улыбка, от которой у Алисы всегда холодело под ложечкой. Это была улыбка человека, который нашел идеальное решение неразрешимой задачи. — На героине, — просто ответил он. Пауза затянулась. За окном по стеклу хлестнул новый заряд дождя. Алиса смотрела на него и чувствовала, как где-то в груди завязывается тугим узлом привычная, уже поднадоевшая тоска. Она ждала подвоха, ждала развития этой больной фантазии. — На чем? — переспросила она, хотя отлично расслышала. — На героине, — терпеливо повторил Марк, ставя рюмку на стол. Звук получился слишком громким. — Представь. Мы сидим на героине. У нас есть героиня. Нам не нужны стулья. Мы кидаем их в окно, смотрим, как они красиво летят вниз, разбиваются вдребезги об асфальт. А мы сидим на ней. Тепло, уютно, и главное — есть смысл. — Ты пьян? — спросила Алиса, хотя знала, что он выпил всего ничего. — Я трезв, как стеклышко. Именно поэтому все идеи такие дерьмовые. Если бы я был пьян, я бы предложил что-то гениальное, например, сходить в магазин за хлебом. А я трезв, и мне хочется разрушения. Он встал и подошел к окну. Провел пальцем по запотевшему стеклу, прочертив кривую линию, похожую на кардиограмму мертвеца. Алиса смотрела на его широкую спину в растянутой серой футболке, на острые лопатки, и в который раз задавала себе вопрос: зачем она здесь? Зачем она уже третий год терпит эти разговоры, эти перепады настроения, это бесконечное самокопание, за которым не следует ровным счетом ничего, кроме новой порции самокопания? — И что мы будем делать, когда выкинем всю мебель? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сидеть на этой твоей героине и смотреть в окно на пустую комнату? — А что, звучит как план, — не оборачиваясь, хмыкнул он. — Романтика, минимализм. Ничего лишнего. Только ты, я и наша героиня. И вид из окна. — У нас нет героини, Марк. У нас есть просроченная гречка и бутылка дешевого вина в холодильнике. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то живое, почти веселое. — Гречка — это скучно. А вино... вино слишком мелко. Вино — это чтобы сидеть на стуле. А чтобы кидать стулья, нужно что-то покрепче. — Он сделал шаг к ней. — Героиня — это метафора, Алиса. Неужели ты не понимаешь? Это то, ради чего мы просыпаемся по утрам. То, что держит нас на плаву, когда под нами нет ничего, кроме зыбкой трясины. — У тебя есть такая штука? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. Марк замер. Весь воздух вышел из него, плечи поникли. Он отвел взгляд, снова уставившись в пол. — Была, — сказал он наконец. — До того как всё пошло по пизде. А сейчас я просто существую. Как этот стул. — Он кивнул на старый, обшарпанный табурет с отломанным уголком сиденья. — Стою здесь, потому что поставили. Никакого другого смысла. Алиса вздохнула и выключила газ. Макароны окончательно превратились в субстанцию, напоминающую доисторический клей. Она налила в две кружки остатки холодного чая из заварника, одну протянула Марку. Он взял её машинально, продолжая рассматривать табурет как завороженный. — А если мы его выкинем? — спросил он шепотом, будто заговорщик. — Если мы выкинем этот старый, гнилой, никому не нужный стул, с которым связана куча говна? Мы его сломали в тот день, когда поссорились в первую нашу ночь, помнишь? Он всё это время стоял здесь, как напоминание. Алиса помнила. Конечно, она помнила. Скандал из-за дурацкой ревности, она швырнула в него подушкой, он, отшатываясь, задел табурет, и тот жалобно хрустнул, отколов угол. С тех пор на него никто не садился. Он стоял в углу, как увечный пес, которого жалко выгнать на улицу. — Это просто мебель, — устало сказала Алиса. — У него нет души. — У всего есть душа, если мы в неё верим, — Марк вдруг оживился, глаза заблестели. — Давай проведем эксперимент. Выкинем его. И посмотрим, станет нам легче? Это же символ, Алиса! Символ всего поломанного, что у нас есть. — А если не станет легче? Если мы выкинем стул, а легче не станет? Что тогда? Начнем кидать всё остальное? Диван? Холодильник? Друг друга? — Может быть, — пожал плечами Марк с пугающей искренностью. — Может быть, чтобы почувствовать себя живым, нужно сначала всё разбить вдребезги. Чтобы не осталось ничего, кроме голых стен и тебя. И тогда ты поймешь, кто ты на самом деле. — И кто же ты? — Алиса чувствовала, как внутри закипает раздражение. — Ты поэт серебряного века? Непризнанный гений? Или просто мудак, которому скучно и хочется испортить вечер нормальному человеку? — Нормальному? — Марк хохотнул. — Ты? Алиса, милая, ты сидишь на кухне с мудаком, который предлагает тебе выкинуть мебель из окна, вместо того чтобы пойти, например, в кино. И ты всё ещё здесь. О чём это говорит? О том, что твоя «нормальность» — такой же миф, как и моя гениальность. Он попал в точку. Как всегда. Алиса ненавидела его за эту способность — одним предложением сдирать с неё всю защитную броню, обнажая голую, дрожащую правду. Она была здесь не потому, что её держали. Она была здесь потому, что ей было всё равно, куда идти. Потому что после работы, где нужно было улыбаться клиентам и делать вид, что жизнь прекрасна, ей хотелось прийти туда, где можно было не притворяться. Где можно было молчать или говорить о смерти, о стульях и о героине. Где жизнь была настоящей, даже если эта настоящесть была отвратительной. — Допустим, — сдалась она, ставя кружку на стол. — Допустим, мы выкидываем этот чертов стул. Что дальше? Придет участковый, выпишет штраф. Или, того хуже, попадет кому-нибудь в голову. — А мы посмотрим, — глаза Марка горели азартом. — Мы сначала посмотрим вниз. Убедимся, что никого нет. Мы же не убийцы, мы философы. Мы выкидываем материальное, чтобы освободить место для идеального. Он подошел к табурету, взялся за спинку и потащил его к окну. Ножки противно заскребли по линолеуму. Алиса смотрела на это с чувством человека, наблюдающего за началом ядерной войны по телевизору: вроде далеко, а вроде уже всё кончено. Марк открыл окно нараспашку. В лицо ударил сырой, холодный ветер, смешанный с мелкой моросью. Он перегнулся через подоконник, высунув голову наружу. — Чисто! — крикнул он, перекрывая шум дождя. — Никого! Люди умные, под окнами не ходят, знают, что с семнадцатого этажа могут и стул выкинуть! — Ты идиот, — беззлобно сказала Алиса, подходя ближе. Она встала рядом, чувствуя, как холод обжигает разгоряченное кухней лицо. Внизу, во дворе, горел одинокий фонарь, освещая пустую детскую площадку и лужи. Ни души. — На счет три, — скомандовал Марк. Он с трудом удерживал тяжелый табурет на весу, наполовину высунув его в окно. — Я не буду это считать, — отрезала Алиса. — Это твой психоз. Ты и кидай. — Нет. — Он повернул к ней мокрое от дождя лицо, по которому струились капли, похожие на слезы. — Без тебя неинтересно. Это должен быть наш совместный поступок. Первый настоящий совместный поступок за последние полгода. Не просто сосуществование, а действие. Алиса смотрела на него. Ветер трепал его темные волосы, делая его похожим на сумасшедшего пророка. Она вдруг остро, до ломоты в зубах, захотела сделать это. Захотела разрушить хоть что-то материальное, потому что внутри у неё уже давно всё было разрушено. Захотела услышать грохот падения, который заглушит этот бесконечный внутренний монолог, полный сомнений и усталости. — Считай, — сказала она хрипло и положила свою руку поверх его, на холодное дерево ножки. Марк довольно ухмыльнулся. — Раз. Дождь хлестал по лицу, заливая глаза. — Два. Они поднатужились, приподнимая табурет повыше. Алиса чувствовала, как колотится сердце, как адреналин ледяной волной разливается по венам. — Три! Они толкнули. Табурет на мгновение завис в воздухе, нелепо кувыркнувшись, блеснув отломанным боком в свете фонаря, а потом стремительно полетел вниз, в темноту. Падение длилось всего пару секунд, но Алисе показалось, что целую вечность. Звук удара был не таким громким, как они ожидали. Глухой, тяжелый «бум», быстро заглушенный шумом дождя. Они перегнулись через подоконник, пытаясь разглядеть результат. На асфальте, в луже света от фонаря, темнела груда обломков. От табурета отлетели все ножки, сиденье раскололось надвое. Картина маслом: натюрморт с разрушением. — Красиво, — выдохнул Марк. Он тяжело дышал, словно пробежал стометровку. — Ты видела? Он как будто хотел улететь. Алиса ничего не ответила. Она смотрела на обломки и чувствовала странное, пугающее облегчение. Чувство было сродни тому, как если бы у неё вырвали больной зуб. Было больно, было пусто, но ноющая, изматывающая боль прошла. На смену ей пришла звенящая пустота. — И что теперь? — спросила она, отстраняясь от окна и вытирая мокрое лицо рукавом. Марк закрыл окно. В кухне снова стало душно и тихо. Он повернулся к ней, подошел вплотную и взял её лицо в свои холодные, мокрые ладони. — А теперь мы сидим на героине, — прошептал он. — На том, что только что сделали. На этом чувстве. На адреналине. На общем безумии. Это и есть наша героиня, Алиса. Мы только что вкололи себе дозу. Он поцеловал её. Холодными, влажными губами. И Алиса, к своему ужасу, поняла, что никогда еще не чувствовала такого острого, почти болезненного желания. Желания жить. Пусть так. Пусть на руинах. Пусть на игле этого абсурда. Она ответила на поцелуй, вцепившись пальцами в его мокрую футболку на спине. В углу кухни, где минуту назад стоял старый, поломанный табурет, теперь зияла пустота. А на душе у Алисы, в том самом углу, где годами копилась усталость, теперь тоже было пусто. И в этой пустоте зарождалось что-то новое. Что-то, для чего ещё не было названия, но что уже пульсировало под кожей, требуя продолжения. Эксперимент начался. Стулья больше никогда не будут стоять смирно.