ГЛАВА 2. Точка опоры

Ночь после падения стула Алиса почти не спала. Она лежала на узком диване в гостиной, притворяясь спящей, и слушала, как за стеной ворочается Марк. Тонкая стена, обклеенная старыми обоями в ромбик, передавала каждый вздох, каждый скрип пружин матраса. Где-то далеко, за окном, всё так же моросил дождь, и этот звук наконец-то успокаивал, в отличие от мыслей, которые роились в голове. «На героине», — всплывала в сознании его фраза, и Алиса каждый раз вздрагивала, будто слышала её впервые. Она повернулась на спину, уставилась в потолок. На нём, в углу, расплылось желтоватое пятно от протечки — соседи сверху когда-то топили, и теперь это напоминание об их безразличии висело над головой, как дамоклов меч. Алиса смотрела на пятно и пыталась понять, что она чувствует. Страх? Нет, страха не было. Был какой-то липкий, тягучий восторг, смешанный с ужасом от того, что этот восторг вообще возможен. Она, Алиса, тридцати двух лет от роду, ответственный сотрудник отдела продаж, человек, который каждое утро заносит в ежедневник список задач, только что выкинула из окна мебель. Мебель, Карл! Это было так нелепо, так по-детски, так безумно, что хотелось смеяться в голос и одновременно рыдать от отчаяния. К шести утра, когда за окном начало сереть, Алиса сдалась. Она встала, натянула растянутые треники и вышла на кухню. Марк уже сидел там. Он сидел на том самом табурете, который остался целым, и смотрел в окно. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе. Он не обернулся на её шаги, только спросил в пространство: — Ну как ты? — Нормально, — автоматически ответила Алиса и тут же поморщилась от собственной лжи. Она подошла к окну, выглянула вниз. Двор уже проснулся: бабушка с тележкой шла к магазину, мужик в спецовке курил у подъезда, маленькая девочка в ярко-розовой куртке прыгала через лужи. И посреди всего этого, на асфальте, всё ещё лежали обломки вчерашнего табурета. Их никто не убрал. Они просто лежали, мокрые от дождя, жалкие и одновременно — страшные в своей материальности. — Надо бы убрать, — тихо сказала Алиса. — Пока соседи не начали возмущаться. — Уберут, — равнодушно пожал плечами Марк. — Дворники. Им за это платят. — Им платят за то, чтобы они подметали листву и окурки, а не за то, чтобы они разгребали последствия наших психических приступов. Марк наконец повернулся. Лицо у него было серое, под глазами залегли глубокие тени. Он явно тоже не спал. Но взгляд оставался всё таким же — лихорадочно-ярким, как у человека, который нашёл ответ на главный вопрос мироздания. — А что, если я пойду и соберу это сам? — вдруг спросил он. — Спущусь с пакетом и соберу все щепочки. Как хороший мальчик. Заглажу вину перед обществом. — Иди, — устало сказала Алиса, наливая себе чайник. — Только сначала оденься нормально. А то в трусах тебя во дворе примут за маньяка. Марк хмыкнул, но с места не сдвинулся. Он продолжал сидеть, гипнотизируя взглядом чашку с кофе. Тишина затягивалась, становясь неудобной. Алиса чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается. Это было на него не похоже — Марк обычно не страдал избытком такта. — Алис, — наконец выдавил он. — А ты помнишь, как мы познакомились? Она чуть не поперхнулась кипятком. Три года вместе, и вдруг такой вопрос. С утра пораньше. После того как они ночью выкинули мебель. — Помню, — осторожно ответила она, садясь напротив. — Была корпоративная вечеринка в "Бристоле". Ты подошёл ко мне в баре и спросил, не хочу ли я сбежать от этой тоски. — И ты согласилась. — И я согласилась. Потому что тоска была невыносимой. Марк кивнул, будто услышал подтверждение своей давней догадке. — А помнишь, о чём мы говорили тогда? Всю ночь, до утра, сидели в круглосуточной забегаловке и пили этот ужасный кофе из автомата? Алиса помнила. Тот разговор был как откровение. Они говорили о смерти, о страхе, о том, что каждый человек на самом деле бесконечно одинок. Говорили так, будто знали друг друга сто лет. Тогда ей показалось, что она встретила родственную душу. Сейчас, оглядываясь назад, она думала, что, возможно, встретила просто своё отражение в мутном зеркале. — Мы говорили о том, что опора — это иллюзия, — медленно проговорила Алиса. — Что люди придумали Бога, любовь, семью, чтобы не сойти с ума от пустоты. — А я сказал, — подхватил Марк, — что единственная настоящая опора — это осознание того, что опоры нет. И если ты это принимаешь, ты свободен. — Красиво звучало, — усмехнулась Алиса. — Только вот свободным себя никто из нас так и не почувствовал. Они замолчали. Каждый думал о своём, но мысли текли в одном направлении. За окном девочка в розовой куртке наконец допрыгала до лужи и плюхнулась в неё прямо попой. Бабушка замахала руками, подбежала, начала что-то выговаривать. Алиса смотрела на эту сцену и вдруг остро, до рези в глазах, позавидовала этой девчонке. У той была опора. Мокрая, холодная, грязная — но опора. Асфальт. Лужа. Бабушкины крики. Реальность. — Знаешь, о чём я подумала ночью? — сказала Алиса, не отрывая взгляда от окна. — О том, что вся моя жизнь — это попытка найти точку опоры. Я искала её в школе — в отличных оценках. В институте — в компании друзей. На работе — в карьере. В тебе. И каждый раз оказывалось, что это не опора, а мираж. — Во мне? — Марк поднял бровь. — Я когда-то был для тебя опорой? — Вначале — да. Ты казался мне таким… настоящим. Не таким, как все эти офисные хомячки с их ипотеками и планами на выходные. Ты был живой. Думающий. Сомневающийся. Мне казалось, что рядом с тобой я тоже могу быть собой, не притворяться. — А сейчас? Алиса пожала плечами. — А сейчас я не знаю, кто ты. И кто я рядом с тобой. Марк долго молчал, переваривая её слова. Потом встал, подошёл к окну, встал рядом с ней. Вдвоём они смотрели вниз, на обломки стула, на девочку, которую бабка уже тащила домой, на мужика, который всё ещё курил, хотя сигарета давно потухла. — А давай проведём ещё один эксперимент, — предложил Марк. Алиса внутренне напряглась. Она уже боялась его экспериментов. — Не бойся, — усмехнулся он, будто прочитав её мысли. — Не стулья. Другой. Давай попробуем понять, на чём мы сидим на самом деле. Что есть та самая героиня, которая нас держит. — И как ты предлагаешь это сделать? — Очень просто. Задавать вопросы. Друг другу. Честно отвечать. Без вранья, без попыток казаться лучше. Как тогда, в первую ночь. Помнишь, как легко говорилось? Алиса помнила. Тогда действительно говорилось легко. Потому что они были чужими людьми и им нечего было терять. Сейчас между ними было три года общего быта, обид, невысказанных претензий и усталости. Говорить честно с чужим легко. Говорить честно с близким — страшно. — Хорошо, — неожиданно для себя согласилась она. — Давай. Только ты первый. Марк кивнул, отошёл от окна и снова сел на табурет. Алиса осталась стоять у подоконника, скрестив руки на груди — закрытая поза, защита. Он заметил, но ничего не сказал. — Хорошо. Первый вопрос. — Он посмотрел на неё в упор. — Зачем ты со мной? Алиса ждала чего-то такого, но всё равно вопрос ударил под дых. Простой, прямой, без обёртки. Зачем она с ним? Не почему остаётся, не как терпит, а именно — зачем? — Я… — начала она и осеклась. Хотелось сказать дежурное «потому что люблю», но слова застряли в горле. Потому что любовь — это было слишком сложно, слишком многозначно. Она не была уверена, что чувство, которое она испытывает к Марку, можно назвать этим словом. — Не торопись, — мягко сказал Марк. — Подумай. Я серьёзно. Не надо того, что принято говорить. Скажи правду. Даже если она страшная или стыдная. Алиса отвернулась к окну, чтобы не видеть его глаз. Смотрела на серое небо, на мокрые крыши, на обломки стула внизу. И думала. Зачем она с ним? Потому что с ним не скучно. Это первое. После серых, одинаковых дней, после работы, где каждый день похож на предыдущий, где коллеги обсуждают одни и те же сериалы, а начальник делает одни и те же идиотские замечания, Марк был как глоток ледяной воды. С ним можно было говорить о чём угодно. С ним можно было молчать. Он не требовал быть весёлой и жизнерадостной. Он принимал её усталость, её раздражение, её апатию как должное. Потому что он её видел. Не функцию, не сотрудника, не подругу, не любовницу — а её саму. Ту, которая боится темноты и до сих пор не может простить мать. Ту, которая плачет над глупыми фильмами и ненавидит себя за эту слабость. Ту, которая мечтает уехать на необитаемый остров и через пять минут умирает от тоски по людям. Он видел всё это и не шарахался. Оставался рядом. Потому что она боялась одиночества. Не физического, а экзистенциального. Того, когда ты одна в квартире и понимаешь, что если ты исчезнешь, никто не заметит. Марк замечал. Он мог быть мудаком, мог исчезать на три дня, мог доводить до белого каления, но он был свидетелем её жизни. А без свидетеля жизнь превращается в сон. Потому что он слабый. И это, наверное, самое страшное признание. Рядом с сильным мужчиной, который всё решает, который знает, как надо, она чувствовала себя маленькой и никчёмной. А Марк не знал. Он тоже метался, тоже ошибался, тоже боялся. И рядом с ним она имела право быть слабой. Им не нужно было играть в идеальную пару. Они были просто двумя уставшими людьми, которые держались друг за друга, чтобы не упасть. — Потому что ты мой наркотик, — сказала она наконец, не оборачиваясь. Голос дрогнул, но она договорила. — Ты прав. Героиня. Ты — моя героиня. Я сижу на тебе. Потому что без тебя — пустота, с которой я не знаю, что делать. А с тобой пустота хотя бы разделена на двоих. За спиной было тихо. Алиса боялась обернуться. Сказанное было слишком откровенным, слишком обнажающим. Она сняла с себя последнюю одежду и стояла перед ним голая, беззащитная. — А ты? — спросила она, не выдержав тишины. — Зачем тебе я? Шорох. Шаги. Марк подошёл сзади, положил руки ей на плечи. Его ладони были тёплыми, несмотря на утро. Он прижался щекой к её затылку. — Ты думаешь, я знаю? — голос его звучал глухо, устало. — Я задаю себе этот вопрос каждый день, когда просыпаюсь и вижу тебя рядом. И каждый раз ответ разный. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, что самое страшное в одиночестве? То, что ты начинашь придумывать реальность. Ты сидишь в комнате и разговариваешь сам с собой, и постепенно перестаёшь понимать, где правда, а где вымысел. Ты придумываешь людей, придумываешь их реакции, придумываешь целые миры. И однажды ты просыпаешься и не можешь вспомнить, настоящее у тебя имя или ты его тоже придумал. Алиса замерла. Она никогда не слышала, чтобы он говорил так откровенно о себе. — Ты — моя связь с реальностью, — продолжал Марк, и его голос вибрировал, передаваясь через её тело. — Когда я смотрю на тебя, я вижу не своё отражение. Я вижу другого человека. Отдельного. Настоящего. Ты злишься, когда я делаю глупости. Ты смеёшься, когда я шучу. Ты не подстраиваешься под меня, ты просто… есть. И это единственное, что удерживает меня здесь. — Где — здесь? — прошептала Алиса. — В реальности. В жизни. В этом теле. — Он чуть сжал её плечи. — Ты не представляешь, как легко улететь. Совсем. Просто перестать цепляться. А ты — ты как якорь. Тяжёлый, неудобный, иногда бесячий, но якорь. Алиса медленно повернулась в его руках, лицом к лицу. Марк выглядел уставшим, осунувшимся, но в глазах не было привычной пустоты. Они были живыми. Болели. Смотрели на неё и видели. — Значит, мы оба друг для друга — героин, — усмехнулась она сквозь подступившие слёзы. — Наркотики. Тяжёлые вещества. — Взаимозависимость, — кивнул Марк. — Классика жанра. Два алкоголика, которые держат друг друга, чтобы не упасть, и вместе валятся в пропасть. — Красивая метафора. — Реальность, Алиса. Это не метафора. Это наша жизнь. Он отпустил её и отошёл к столу, сел, снова уставился в свою остывшую чашку. Алиса осталась у окна, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы, которые нельзя показывать. Она их сдерживала, глотая, давясь. — И что нам делать? — спросила она, когда смогла говорить ровно. — С этой нашей… зависимостью? — Лечиться, — пожал плечами Марк. — Или принимать и жить дальше. Третьего не дано. — А если мы попробуем найти другую опору? Что-то, кроме друг друга? Марк усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Пробовал. Работа — не опора, она сгорает. Друзья — расходный материал, у каждого своя жизнь. Увлечения — через месяц надоедают. Алкоголь — временно, а потом хуже. Секс — тоже временно. Что остаётся? — Любовь? — тихо предположила Алиса, хотя сама в это уже не верила. — Любовь — это и есть зависимость. Просто красивое название для неё, чтобы не так стыдно было. Алиса подошла к столу, села напротив. Взяла его холодные руки в свои. Посмотрела в глаза. — А давай попробуем по-другому, — сказала она. — Не лечиться и не принимать. А понять. Что именно держит нас друг в друге? Разобрать на винтики эту нашу героиновую связь. И может быть, тогда мы сможем построить что-то… другое. — Ты предлагаешь анализировать чувства? — Марк скривился. — Занятие гиблое. Чувства не поддаются анализу. — А мы не чувства будем анализировать. Мы — точки опоры. Помнишь, ты сам предложил эксперимент? Давай доведём его до конца. Будем каждый день задавать друг другу вопросы. Самые неудобные. Самые страшные. И отвечать честно. Пока не поймём, на чём стоим на самом деле. Марк долго смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то новое. То ли уважение, то ли удивление. То ли надежда. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Я устала плыть по течению. Я устала просыпаться по ночам и думать: "Зачем я здесь? Зачем я с тобой? Почему мы вместе?" Я хочу знать. Хочу понять. Даже если правда окажется страшной. Марк кивнул, медленно, будто пробуя эту мысль на вкус. — Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились. Но учти: я буду спрашивать по-настоящему. Без пощады. — Я тоже, — твёрдо ответила Алиса. — Без пощады. Они скрепили договор рукопожатием, как два заговорщика. За окном дождь наконец прекратился, и в разрывах туч показалось бледное, нерешительное солнце. Луч упал на стол, высветив пылинки, танцующие в воздухе. Алиса посмотрела на этот луч и вдруг подумала, что, возможно, сегодня утром они сделали шаг не в пропасть, а куда-то ещё. Куда — она не знала, но это "куда-то" вдруг перестало быть пугающим. — Первый вопрос на сегодня, — сказала она, не отпуская его руки. — Чего ты боишься больше всего на свете? Марк вздрогнул, будто она ударила его. — Сразу с места в карьер? — Ты хотел честности. Вот она. Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок. На желтое пятно от протечки. Долго молчал, и Алиса уже решила, что он не ответит, когда он заговорил. — Себя, — тихо сказал он. — Я боюсь себя настоящего. Того, который остаётся, когда слетают все маски. Я боюсь заглянуть внутрь и увидеть там пустоту. Не злость, не боль, не отчаяние, а именно пустоту. Абсолютный ноль. Вакуум. Потому что если там пустота — значит, меня нет. Вообще. Никогда не было. И всё, что я делал, все мои мысли, чувства — это просто набор запрограммированных реакций. Биоробот. Он перевёл взгляд на неё. В глазах плескалась такая незащищённость, что у Алисы сжалось сердце. — А ты? — спросил он. — Чего боишься ты? Алиса отвела глаза. Ответ пришёл сам, без раздумий, будто ждал своего часа много лет. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что прожила жизнь не свою. Что я всё делала правильно: училась, работала, строила отношения, — а внутри всегда было чувство, что это не моя жизнь. Что я играю роль, написанную кем-то другим. И что финал уже предопределён, и я никак не могу на него повлиять. — И ты хочешь узнать, где настоящая ты? — тихо спросил Марк. — Я хочу понять, есть ли она вообще. Или я — просто сумма чужих ожиданий. Они сидели друг напротив друга, и между ними, на столе, в луче солнца, танцевали пылинки. Два человека, которые только что содрали друг с друга кожу и смотрели на обнажённые нервы. Было больно. Было страшно. Но было и что-то ещё. Освобождение. — Знаешь, — сказал Марк, криво усмехаясь, — если бы я прочитал такой диалог в книге, я бы подумал, что автора понесло в пафос. А в реальности это звучит… как последняя исповедь перед казнью. — Может, так оно и есть, — пожала плечами Алиса. — Может, мы действительно приговорены. К жизни. К себе. Друг к другу. И единственное, что нам остаётся — говорить правду. Пока не поздно. Марк встал, обошёл стол, присел перед ней на корточки, заглядывая снизу вверх. — Алиса, — сказал он очень серьёзно. — Спасибо. За то, что ты есть. За то, что не сбежала. За то, что готова копаться в этом дерьме вместе со мной. — А куда мне бежать? — грустно улыбнулась она. — От себя не убежишь. А ты — это часть меня. Самая больная, самая сложная, но часть. Он потянулся и поцеловал её. Не так, как ночью — в приступе безумной страсти, а мягко, бережно, будто прося прощения за всё сразу. — Давай сегодня съездим за город, — предложил он, отстранившись. — Выйдем в поле, подышим воздухом. Посмотрим на небо без крыш и проводов. Мне кажется, нам обоим нужно пространство. Алиса кивнула. Идея вдруг показалась спасительной. Стены давили, кухня напоминала о вчерашнем безумии, обломки стула внизу всё ещё ждали, когда их уберут. Нужно было уехать. Хотя бы на день. Через час они уже тряслись в старенькой марковской «шестёрке» по разбитой трассе за город. За окном мелькали серые коробки многоэтажек, потом потянулись частные дома с палисадниками, потом лесополоса, и наконец открылось поле. Бескрайнее, серо-жёлтое, с редкими островками ещё зелёной травы. Небо над ним было высоким, белесым, с редкими облаками. Марк съехал на обочину, заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная — только ветер шуршал по стёклам да где-то далеко каркала ворона. Они вышли из машины. Воздух был холодным, пахло прелой листвой и сыростью. Алиса глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то настоящим, не фильтрованным городским смогом. — Красиво, — сказала она. — Пусто, — отозвался Марк. — Именно это мне и нужно. Пустота, в которой можно увидеть себя. Они пошли по полю, проваливаясь в мягкую, влажную землю. Трава хлестала по ногам, оставляя на джинсах тёмные следы. Алиса шла и думала о том, что этот день, начавшийся с такого тяжёлого разговора, вдруг стал почти счастливым. Почему? Потому что правда освобождает? Или потому что они наконец перестали прятаться? Вдалеке показался одинокий стог сена, оставшийся с лета. Они дошли до него, и Марк, не спрашивая, полез наверх, протянул руку Алисе. Она ухватилась, вскарабкалась следом. Сено было колючим, сухим, пахло летом и забытым теплом. Они сидели на стогу, смотрели на поле, на небо, на далёкую полоску леса. Молчали. И это молчание было совсем другим, чем то, которое висело на кухне. Оно было наполненным, тёплым, уютным. — Слушай, — вдруг сказал Марк, — а ведь это тоже опора. — Он похлопал ладонью по сену. — Простая, физическая. Мы сидим на сене. Как в детстве. — А детство было опорой? — спросила Алиса. — Для кого-то да. У меня — не очень. Я всегда хотел вырасти. Думал, что взрослая жизнь — это когда ты сам решаешь, когда тебе есть с чем сравнивать. А оказалось, что взрослая жизнь — это когда у тебя нет опор. Совсем. Только иллюзии. — Иллюзии тоже держат, — заметила Алиса. — Пока не рассыплются. Он лёг на спину, заложил руки за голову, уставился в небо. Алиса последовала его примеру. Лежать на сене, смотреть в бесконечность и чувствовать, как земля медленно вращается под тобой — в этом было что-то первобытное, успокаивающее. — Алис, — позвал Марк, не поворачивая головы. — М? — А что, если у нас получится? Если мы докопаемся до сути и поймём, что действительно держит нас вместе, и это окажется чем-то… настоящим? Не наркотиком, не зависимостью, а… ну, не знаю… любовью? Дружбой? Чем-то, что можно строить, а не разрушать? Алиса долго молчала, глядя в небо. Облако плыло, медленно меняя форму, превращаясь из дракона в корабль, из корабля — в бесформенное пятно. — Я боюсь на это надеяться, — честно ответила она. — Потому что если я поверю, а оно опять окажется миражом, я не выдержу. Я уже устала разочаровываться. — А если не верить — гарантия, что разочарования не будет? — Гарантии нет. Но так хотя бы не больно. Марк повернулся на бок, подпёр голову рукой, посмотрел на неё сверху вниз. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Я не знаю, что с нами будет завтра. Я не знаю, кто мы друг другу. Но сегодня, сейчас, вот в эту минуту, когда мы лежим на стогу сена посреди поля, я чувствую, что мне хорошо. Не кайфово, не весело, не эйфорично, а именно хорошо. Спокойно. Тепло. Я чувствую, что я есть. И ты есть. И это уже много. Алиса посмотрела в его глаза. В них не было привычного безумного блеска, не было тоски, не было пустоты. Они были просто глазами. Уставшими, но живыми. — Хорошо, — кивнула она. — Давай считать это точкой опоры. На сегодня. Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, открыто, без кривой усмешки. — Договорились. Они ещё долго лежали на стогу, глядя, как солнце клонится к закату, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона. Молчали. Дышали. Просто были. Когда они вернулись в город, уже стемнело. Подъезжая к дому, Алиса посмотрела вниз, на то место, где утром лежали обломки стула. Их не было. Кто-то убрал. Дворник, или сердобольный сосед, или просто ветер разнёс — неважно. Место было чистым. — Смотри, — сказала она Марку, кивая вниз. — Нет ничего. Как будто и не было. — Было, — возразил он. — Просто убрали. Но мы-то помним. — И что мы помним? Марк припарковал машину, заглушил мотор. В темноте салона его лицо казалось высеченным из камня. — Мы помним, что можем это сделать. Выкинуть. Разрушить. Освободить место. Вопрос только в том, что мы поставим на освободившееся место. Алиса кивнула. Вопрос действительно был в этом. Они выкинули стул. Они начали говорить правду. Они съездили в поле. Но внутри, в той самой комнате, где раньше стоял старый табурет, по-прежнему зияла пустота. И только от них зависело, чем её заполнить. Они поднялись в квартиру. Кухня встретила их привычным полумраком и запахом остывшего чая. Марк включил свет, и они оба уставились на то место в углу, где раньше стоял стул. Пустота там казалась почти осязаемой, плотной. — Знаешь, — сказала Алиса, — я, кажется, начинаю понимать, о чём ты говорил. Про героиню. Про то, что можно сидеть на ней. Сейчас, глядя на это пустое место, я чувствую… не потерю. А возможность. — Возможность чего? — Поставить туда что-то другое. Не стул. Что-то, что мы выберем сами. Сознательно. Марк подошёл к ней, обнял сзади, положив подбородок ей на макушку. — Тогда давай не будем торопиться, — сказал он. — Пусть это место побудет пустым. Чтобы мы точно поняли, чего хотим. А не хватали первое попавшееся. Алиса кивнула, чувствуя тепло его тела, его дыхание на своих волосах. И впервые за долгое время она не думала о завтрашнем дне. Она просто была здесь и сейчас. В этой пустой кухне, с этим человеком, с этой тишиной. Эксперимент продолжался. И, возможно, впервые в нём появился не только риск, но и надежда.