Том 2. Глава 2. Исповедь хирурга.

Он проснулся от шума над головой. Спросонья распознать что это было тудно. Голова болела после вчерашних побоев. Сила вернулась в ноги через минуту, и он побрел к лестнице. Точнее он лишь помнил, что там была лестница. Глаза второй день не видели ничего, кроме размытых пятен. Парень шёл медленно, вытягивал руки перед собой, словно пытаясь поймать немногочисленные лучи света, и еле передвигал растерзанными ногами. Больно. Под ним палки и щепки. Они впивались в ступни, но на стоны не было сил. Он шёл вперёд, на свет над своей головой. Первый шаг. Как только правая нога встала на ступеньку, то гвозь — такой маленький, зараза — процарапал стопу вдоль. Не сильно больно, но неприятно ощущать под собой свою же кровь, из-за которой липли пыль и палки. Он лишь слегка прикусил губу. По мере приближения света легче было разобрать и посторонние звуки. Сквозь выстрелы он сначала услышал довольно-таки короткие немецкие возгласы, треск дерева, которое пожирает огонь и, самое главное, русскую речь. Никогда ещё не было на душе так радостно от простого: «Огонь!». В душе затрепетала надежда. Наши… Они его спасут. Нужен только… шаг. Из последних сил он кинулся вперёд, рывком преодолел последние две ступени и упал в этот белый свет, который так желал. Его не стали заталкивать назад фрицы, у них были дела посерьёзнее. А он, весь грязный, заросший и истерзанный лежал на пыльной, но такой родной земле, глядя в небо, ему казавшееся ламантиновым пятном, посреди которого менее размытое, такое ровное и белое солнце. А тело совсем скоро обмякло, будто внутри раздробили все кости. — Братцы! Глядите, валяется кто-то. — Не Петька-ли? — Эй, парень, ты чего улёгся? — Сходи лучше, проверь. — Да клянусь вам, он это!

***

— Софь, Софя, ты слышишь меня? И хоть позвали Акатьеву, головы подняли все девчонки в округе, как будто всех их звали «Софей». Но всё же нужная ей девочка поднялась, и лицо её побелело из-за лунного света. — Да? Аделя оглядела четыре головы вокруг себя, смущаясь. Она схватила Соню за руку и утащила вглубь сада. — Что случилось? Страшное? Они остановились у деревянной стены дома, выкрашеной в светло-голубой. Но ночь скрыла лазурный фасад, окунула его в чернила. А из окна справа выливается золотой свет и стремятся ноты спокойной музыки из радио. Тётя Оля не выключала его даже ночью. — Так что молчишь, Адель? Я боюсь. — Не стоит за меня бояться, — чернокудрая подруга с привычной деловитостью откинула волосы на спину. — Так чего молчишь? Аделия вмиг потеряла всякую серьезность и превратилась в испуганную тень самой себя, пока на лицо бросала тень душистая сирень. — Не знаю, как о таком и сказать. Это слишком серьёзно, — она взяла в руки ветку. — Понимаешь, мне кажется, я люблю одного человека, — и сломала её. — А может, и не кажется. Но мне и страшно и больно, и радостно и… не знаю. Боюсь, со мной такое просто так не пройдёт. Соня забрала обломок ветви из тонких пальцев Аделии, и отчётливо, но не твёрдо, спросила с явным знанием того, кем же был этот человек: — Как же можно полюбить кого-то только по письмам? Скажи мне на милость, Адель. А если кто узнает? Тебя же все засмеют. — Но ты ведь не засмеёшь? — Нет, что ты? — Соня выбросила ветку. — Просто понять хочу, как так. Ты ведь расскажешь? Адель сложила руки под грудью. — В том-то и дело, что я не знаю, как так получилось. Он просто писал. И всякий раз, когда мне что-то от него приходит, так всё — я ночь не усну, буду каждое слово перечитывать по десять раз. Я боюсь, что влюбилась. — Ну так напиши ему и расскажи об этих чувствах. — Ты что? — Аделя зашипела. — А если есть у него кто? Соня зарычала на выдохе. В своей логике Аделия была невыносима. Какой парень стал бы полгода раз в две недели писать девушке в другой город, уже имея пассию? На гулящего он не походит, хотя Акатьева видела его раз и мельком. Да и стал бы он говорить в письмах с подругой так нежно, если бы в сердце была другая? Аделя никому не доверяла свои письма, пускай водила дружбу чуть ли не со всем «Юных пионеров». Редким исключением были Софя и Камила. Первая, потому что лучшая подруга. Вторая, потому что лучшая соседка по квартире. Видели они лишь одно из десятков писем, но Акатьева дословно запомнила всё.

«Ты, моя московская подруга, словно яркий маяк, освещаешь мои будни. Я знаю и помню, как ты усердно учишься в училище, как целеустремленно идешь к своей мечте. Всё в тебе вызывает во мне глубочайшее уважение и, признаюсь, нечто большее. Мне хочется верить, что эти строки, простые и, возможно, немного неуклюжие, донесут до тебя тепло моих чувств и глубину признания. Надеюсь скорее увидеть тебя, Адель…»

Ну или, может, он неудавшийся поэт, который всегда красиво пишет? — Ну так поедь к нему и узнай! Что я ещё могу предложить? Аделя уже хотела возразить, как в окне появился чёрный мужской силуэт. — Девочки, быстро спать! Ночь какая на дворе, а вам лишь бы дела амурные обсудить. Адресовано это было, конечно, всем, но к крыльцу пошли лишь Петросян и Акатьева. И, уже лёжа на раскладушке напротив буфетного шкафа, Аделя в серьёз думала над словами Сони. А что если она и в прямь приедет? Да хоть через месяц. Да хоть через неделю. Да хоть завтра, когда они вернутся в Москву, она пойдёт на вокзал и купит ближайший билет до Ленинграда. И купит ведь.

***

Аделия сидела в госпитально-школьном дворе, рукой держась за живот. После последней операции он разболелся так, что хотелось свернуться в узел. Но к Марку или к Морису она стеснялась подойти. В последнее время своим повышенным аппетитом и чрезмерной эмоциональностью она лишь доставляла хлопот друзьям. С Дашей она и вовсе поругалась, когда та сделала неприятное замечание, мол Аделя «заметно поправилась за два месяца». И пускай Камила всячески пыталась её разубедить, осадок на душе остался. А боли с каждым днем становились всё сильнее. И как ей казалось достигли апогея именно сейчас, в этот день и этим утром. Соня же тем временем шла вверх по улице, возвращалась с трехдневного полевого выхода. Шаги были лёгкими, будто она идёт не по земле, а скользит по льду. Грации Акатьева не теряла и в обычной жизни. Аделе всегда это и нравилось. Только больше она не имела сил восхищаться. Боль стала настолько невыносимой, что она упала на лавочку боком, стоная так, как только хватало мочи. А хватало та тихое-тихое мычание. И её, лежащую на скамейке и залитую белым солнцем, Соня и застала, перепугавшись. — Адель, милая, что же с тобой? — Плохо, плохо… Соня подхватила подругу под руки втащила в школу. И случайно задела рукой лоб подруги. — Матюшки, Адель, да ты горишь! Врача надо. Аделия лишь что-то прохрипела, не в силах связное сказать. На пороге их встретили двое солдат, которым предписали вписаться до вечера. И, не сговариваясь, они бросились ближе, а самый крепкий взял Аделию на руки. — Несите во флигелёк слева, в сестринскую. Соня побежала наверх в «хирургичку». Только вот в неё можно было попасть лишь через операционную, что располагалась на втором этаже в актовом зале, прямо над столовой и сестринской. Она вбежала туда, даже не переодевшись в стерильный белый халат. Благо, сейчас операций не проводилось, так что она без проблем влетела в так нужный ей дальний кабинет справа. — Товарищ Квителашвили, помогите, пожалуйста. Дело серьёзное. Прошу, скорее! Морис, не просыпаясь, вскочил. И лишь на пороге, увидел Софьку. Глаза девчонки бегали, ручонки тряслись. — Что такое? — Да хватит «чтокать»! Аделе плохо. Горит вся, горит! Морис и позабыл, что он хирург, а не просто какой доктор. Сам и не заметил, как уже склонялся над ней. По лицу девушки стекал пот, глаза закрылись, а губы что-то бубнили. Морис из-за шума не сразу разобрал её слова. — Петя… Петенька… Морис виновато заулыбался. — Это вы чего, Аделия, помирать собралась? Ну так не скоро тебе, дорогуша. Давай-ка температуру замерим. Но скажи мне, жалуешься на что? Живот опять, тошнит? — улыбка не сходила с его вытянутого лица. Только вот глаза не соврали бы. И правда — в их тёмном море плавала тревога. Аделя её не заметила. Её стало клонить в сон. — Матюшки, да тут кровь! Этот крик Сони резко разбудил больную. Адель задергалась, схватившись рукой за прут изготловья, но чьи-то длинные пальцы разжали её руку. — Тише, Аделя, тише, — беспрерывно бормотала подруга. На секунду Аделя разглядела её лицо — бледное, обеспокоенное. Стало ясно, что дела плохи. Жар вновь накатил на Аделию и она, хрипя спросила: — Я… правда умираю? — Сплюнь, сулело! Все хорошо с тобой будет, — говорил Морис, а сам дрожащими руками щупал её живот сквозь халат и бархатное платье… И сколько так Аделия пролежала, не считал никто. Что с ней делали, куда таскали, что вкалывали и чем поили? Так этого и сам Морис не помнил. К следующему утру лишь он вышел из сестренской, сел на пол и горько заплакал. Впервые за всю войну. Никто из других врачей не осмелился и спросить. Ведь там, наверху в операционной, в железном сосуде с крышкой лежало что-то красное и некогда наполненое жизнью… По дырявым крышам домов забегала луна, когда Морис вошёл в «хирургичку». Сидевший за большим учительским столом Марк по началу и не узнал его. За несколько часов Морис, казалось, постарел на десять лет. Даже седина появилась. Или это свет так играл с его волосами и отросшей щетиной? — Паршивенько выглядите, товарищ Квителашвили. Воды, может? Морис поднял бледные от усталости глаза. В их море теперь не плавала тревога, ведь вода давно высохла. Марк, несмотря на эту бедную темноту, выронил свой карандаш, коим заполнял какие-то медицины бумаги. — Водки бы, да покрепче. Можно и вовсе чистого спирту. Морис был не пьющим. Знали об этом все обитатели госпиталя. Марк не был исключением. Так что короткая просьба хирурга заставила его заметно скривиться. Точно ли перед Кондратюком стоит тот Морис, которого он так хорошо знает? И все же совсем скоро в стакан их мутного стекла капнул этанол, после которого туда же хлынуло двукратно больше воды. Доктор не умел отказывать старшим в просьбах. Морис сел на стул напротив Марка и сначала долго смотрел на жидкость. Но когда стакан одним рывком все же осушили, хирург, трясущийся от обжигающей силы этой мешанины, рухнул на крышку. — Вот скажи мне, Марк, кто ты в обычной жизни? Доктор занервничал. С такого вопроса чаще всего начинались самые неприятные разговоры, ведь редко когда того, кто интересовался, устраивал ответ. С детства Марк грезил живописью. Рисовал везде, если только подворачивались бумага или что-то пишущее. Мать с бабукой вряд-ли такое одобряли, хотя старательно делали вид, что поддерживают. Терпению их пришёл конец, когда после школы Марк заявил, что будет историком. Они и раньше знали, что парень без царя в голове — ведь нормальные люди не выберут какое-то фигурное катание, если предлагают более перспективную лёгкую атлетику, не будут пытаться увидеть смысл в бессмысленном «Чёрном квадрате», не захотят четыре года учиться на человека, у которого нет ни четкого места работы, ни понятных задач. «Вот какой из тебя историк, сынок? Известно какой — последний хрен без соли доедающий.» Но Марк не сдался. Он все же отучился, хоть родные и смотрели косо. Интересно, где они все сейчас? — Художник, историк с отличием, спортсмен. Врач-то я только тут, на фронте. Морис тяжело вздохнул. И Марк уже подумал, что очередной человек в нем разочаровался. Но хирург, обновив напиток в стакане (и добавив явно больше спирта, чем в прошлый раз), заговорил совершенно о другом. — Пусть ты и не учился хренову тучу времени, скажи мне, какие операции ты знаешь? Марк подумал и, положив руку на стол, заговорил: — Ампутация, экстирпация, кесарево сечение. Морис через силу улыбнулся. — Даже экстирпацию знает… А что же аборт не назвал? Я уж думал, что ты вспомнишь. Не глупый парень ведь. Марка будто ударили по голове черенком от лопаты. С ним уже такое было, когда на даче одного из их тренеров — Даниила Марковича — Камила хорошенько так его приложила, подумав, что в саду завёлся вор. Хоть и было это бог знает когда, на всю жизнь Кондратюк запомнил это чувство. С чего бы вдруг Морису говорить об абортах? Неужели ему, как хирургу, пришлось прибегнуть к такому? Женщин-солдат в госпитале не наблюдалось, это точно. Значит кому-то из санитарок? Кому тогда? Марк не знал о сегодняшнем происшествии, ведь уже третий день носился с бойцами, привезшими грипп и перезаражавшими чуть ли не все дальнее крыло. Сначала с ним была Аделия, потом Алиса, сегодня Камила. Может, тут не в них дело? Соня? Даша? Кто, мать его? — Пугаешь ты меня, Морис. Прямо говори: кто, с кем и когда? Морис опрокинул второй стакан. — Аделия. Сухо и коротко. Вот и комната быстро опустела. Даже луна пропала, не в силах слушать тот тяжёлый рассказ, что будет дальше. Ватными руками Марк зажёг лампу. — Я не удивлён. А что, аборт делать хочет? Так там ведь… — Марк сглотнул. — Если уж на то пошло, то с отцом неизвестно что. Я думал, она сохранила бы. — А нечего там было сохранять, — Морис налил себе полстакана спирта и выпил, не разбавляя. — Аделия подцепила инфекцию. Может от тех в конце коридора. Но всё же подхватила. А организм у неё блокадой ослаблен, так что любая болячка в могилу загонит. По словам Акатьевой в восемь утра поднялась температура. Я-то думал, там обычный жар. А Софька её переворачивает, а там на юбке огромное кровавое пятно. Известно что я сначала подумал, мне не десять лет. Но чувствую, что осмотреть надо. А я ведь не гинеколог. Но тут любой бы понял, что она в положении. И понял я — организм плод отторгает. И поделать ничего нельзя… Вновь полстакана спирта. — Мы её на носилки и в зал. Еле как я нашёл нужное. Самое смешное — йод и спазмалитик Софька искала минут десять. Но для меня самое страшное, что я маточного зонда не нашёл. А без него ничего не замерить. И я, как последний дилетант, действовал ну совершенно в слепую. Новый стакан. В бутылке почти что ничего не осталось. А Морис ещё чуть-чуть и рухнул бы на стол. — И мало того, что гореть мне за эту операцию, так ещё и я, видимо, кюреткой проткнул её. Я ведь никогда абортов не проводил. Морис не мог больше этого терпеть. Он видел множество операций, ранений. На этой войне в целом хлебнул много горя — во время бомбёжки Подмосковья погибла вся семья: и мать с отцом, и брат, и жена с дочкой — девочку звали Нателлой, и сейчас ей могло бы быть семь лет. И никому на свете — даже самому злому и кровожадному фрицу — Морис не пожелал бы потерять семью, любимого человека, ребёнка. Аделия считай уже потеряла всё это. Но самой страшной мыслью его голове было быстрое, как пуля, «что если». Что если это было простое кровотечение, не угрожающее ни ей, ни малышу? Такое ведь бывает, верно? А он, даже не попытавшись сбить температуру, сразу заключил, что ребёнок — мертвец. Что если он лишил Аделию единственного счастья, которое война не смогла ещё забрать? Что если во время операции случилась перфорация? И тогда случится самое страшное, то, что Морис не простит себе никогда в жизни — бесплодие. Стакан ударился о пол. Лунный свет вновь вошёл в комнату сквозь окна, аккуратно трогая осколки. — Я — тварь, Марк. Я ничем не лучше немцев! Я тоже убил! И кого? Кто и слова против не скажет, потому что говорить не умеет. Я лишил её счастья. И, возможно, я отнял вторую попытку на это. — Перестаньте винить в этом только себя. Морис поднял на него глаза с видом напуганного хорька. — Я тоже виноват. Три дня назад я водил её к больным гриппом пехотинцам. Там она, видимо, заразу и подхватила, — Марк закусил губу, а потом затараторил: — Не вы один виноваты. А что на счёт шанса? Жизнь любит Аделю. И даже если вы что-то сделали не так, она руки не опустит. Поверьте мне. Только вот, — Кондратюк потянул руку к осколку стакана. — ей о случившемся знать не обязательно. И Соне скажите, чтобы ни-ни. Никому: ни Аделе, ни девочкам, ни даже по секрету бойцам. Я тоже с ней поговорю. Морис судорожно потёр щетину. — Правильное решение. Я с этим согласен. — Вот и хорошо. А вы, повторюсь, ни в чем не виноваты. А там, прямо под ними, а сестренской, лежала Аделия. Жар давно отступил, лишь холодный пот остался на лбу, напоминая о прошлом кошмаре. Девушка всё никак не могла понять, что с ней было и почему внизу живота она чувствует странную боль. Ей этого уже узнать не дано…