Том 2. Глава 1. Письма.
31 июля 2026, 07:43II
— Марк, ты поступаешь неправильно! Связисты на запад уходят. Если мы не пошлём письмо сейчас, то не сможем связаться позже. Надо опровергнуть новости о её смерти. Представь, как ему будет тяжело. А вдруг и вовсе полезет под пули от отчаяния. Мужские руки вцепились в плечи медсестры. Лицо Кондратюка исказилось от неописуемого гнева. Ради подруги он попытался его унять. Тщетно. Глаза всё ещё горели. — Камила, дорогая моя, послушай. Даже если мы отправим письмо сейчас, оно не успеет дойти. А если и дойдет, эти черти вновь отправят её партизанить. Третьего такого Адель может не пережить. Кому будет хуже, если мы обманем командование. А своему Пете она напишет, когда в себя придет. Камила всхлипнула, будто соглашаясь. — Ну вот, — огонь в глазах Марка поутих. — хорошо, что ты меня понимаешь. Мы заберём её с собой, в ленинградский госпиталь. Получется, в себя придет, устроим там её санитаркой… Аделия проснулась оттого, что кто-то сильно дёргал её за плечо. Сквозь сон она очень испугалась, так что когда наконец поймала связь с телом, вскочила так резко, что будивший её парень не успел увернуться. — Ай! Товарищ Петросян, чего вы на людей кидаетесь? Над ней, держась за челюсть, стоял хирург. По застиранному пятну от крови на халате и щетине она всё же смогла распознать Мориса. В операционной она была его ассистенткой. — Извини, Морис. Не знала, что ты тут стоишь, — девушка протерла пыльное лицо. — А ты чего к спящим людям лезешь? Морис замямлил. Аделия не могла понять смысла этого бубнежа. Казалось бы, слова понятны. Но что именно они значат — нет. Квителашвили что-то говорил о горящих избах, партизанах и подвалах. А что именно это значит, Аделя не могла уловить. Тем более вокруг шумели врачи и стонали раненные. Госпиталь никогда не был тихим, не затихал ни на минуту. — Морис Михайлович, хватит бубнить, — она резко вскочила с лавочки, что та качнулась и ударилась о стену. — Говори прямо, что произошло. Ничего не понимаю. Морис дрогнул и отшагнул назад. Громкая и раздражённая Адель слегка напугала его. — Там, это, связисты сообщили о дезертирах… На словах «связисты» и «дезертиры» у Петросян с ужасной болью закололо сердце. Конечно, вокруг Ленинграда за месяц могло появиться много таких же взводов. Но что-то подсказывало, что касается это именно её. И раз Морис ей об этом говорит, значит мысли её идут в правильном направлении. А дезертиры? Неужели, Петя бежал? Быть такого не может. Но если на секунду вообразить, попробовать подобное представить, то куда? А главное, зачем? Неужели, её письмо до него не дошло, и он, не смирившись со смертью любимой, свершил военное преступление? Но бежавших было двое. Кто второй — Лиза? Что за ужас Аделия вообразила себе. — И что? — девушка постаралась взять себя в руки и перестать трястись. — Я точно знать не могу, кто именно дезертировал. Только вот этих двоих немцы поймали в районе деревни Терентьево, когда те избы поджигали. На глазах местных повесили женщину. Девочка-партизанка сказала, что у неё ещё волосы были чёрные, либо просто тёмно-русые. Вдали не разобрала. А парня в подвале держат, что-то выпытать хотят. Аделию затрясло. Долго держать в себе тревогу было трудно. В этом простом описании она узнала Лизу. Самые страшные догадки подтвердились. Тем парнем, определённо, был Петя. Её Петя, который прямо сейчас сидит в просыревшем подвале, истекая кровью. И не ясно, жив он или тело его давно охладело. У Адели затряслись ноги. Её затошнило так, будто вот-вот всё нутро повалит наружу. Рефлекторно девушка схватилась за живот. Больно и тошно… Морис тут же подскочил ближе, взял свою ассистентку за плечи и посадил на лавочку. К его счастью в тот момент мимо пробегала другая медсестра. — Галка, подойди, пожалуйста. Мне товарища нужно до доктора довести. Они привели её к Марку. Тот был на ежедневном обходе раненых. Но когда ему подвели подругу, он будто переключился. — Ты ела когда в последний раз? А хорошо спала когда? — Не помню, — ответила Аделя, которую Морис уже держал за плечи, ведь иначе она упала бы без чувств. — Морис, отведите её в комнату отдыха. Пусть поспит. — Пойдём, Аделия, пойдём… Медсестры отдыхали в кабинете русского и литературы. И любой, кто входил в него, в первую очередь встречался с Гоголем, выглядывающим на гостя сквозь разбитое стекло рамки. Окна были высокими, так что в любое время суток тут было относительно светло, а иногда и жарко. Девушки заметили это недели две назад, так что чтобы не задохнуться, стали оставлять дверь открытой. Однако, как известно, у медбратьев в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Пришлось вешать табличку, гласящую: «Дверь не закрывать!!! Пускайте свежий воздух.» В остальном же в комнате не было ничего необычного. Парты давно сдвинули в угол, по средине стояло некое подобие раскладушек, на которых девушки спали в перерывах между сменами. На учительском столе стоял тазик с водой, на подоконнике правого окна — горшок с землёй, но без цветка. А доска была изрисована рыжим кирпичом. Рисунки простые, будто рисовала их детская рука. Но пальцы, державшие осколок кирпича, давно не были ребяческими. Камила нашла Аделю лежащей на той раскладушке, что дальше всех была от окна и стояла в тени. Слишком уж долго Валиева не видела подругу в госпитале. Распереживалась, вот и стала искать. Аделия спала, в руках сжимая серую от пыли простыню. Казалось, ничто не способно её разбудить. Но Камила попробовала. — Адель? Аделя, проснись. Две русые косы, словно ужи, заползали по спине медсестры. С большой неохотой Аделя открыла глаза и подняла их на подругу. — Но я же только заснула… — Тебя сутки уже никто не видел. Поднимайся, есть пойдём. Столовая располагались с правой стороны от входа в школу. Окна и потолки там были такими же высокими, как и в классах. Но в отличие от них, на гардинах продолжали висеть шторы. Выходили окна на школьные ворота. К слову, туда же, куда и окна комнаты отдыха. Когда перед Аделью поставили тарелку с овсянкой на воде, отваром от цинги и куском «бумажного хлеба», то та бросилась есть, даже толком не рассмотрев, что ей принесла подруга. Камилу подобное озадачило. Как бы Аделия не любила кашу, с таким рвением, граничащим с чем-то звериным, не ела ничто. Даже когда её впервые накормили в санчасти американской тушёнкой, она делала это осторожнее. Да и ела Аделя в принципе по полпорции, а тут, кажется, и одной не хватит. — Голодная? Хочешь, ещё принесу? Ответом Валиевой был кивок. Камила использовала свой талон. — Но ешь ты в правду больше. — Так я сколько не ела, Ками. — Ой, странно, Адель, странное дело. Не похоже на тебя совсем. Дверь ударилась о высокую стену и в столовую вбежал Марк. — Девочки, завоз раненых. Камила, на перевязки. Адель, в зал. Живо!***
Лена возвращалась из школы в квартиру, когда тощая почтальонша впихивала в почтовые ящики треуголки. Девочка покорно ждала, надеясь, что что-то пришло и для неё. Детская вера в то, что про тебя помнят. И она была не безосновательна. Каждый раз в конце месяца ей писала Лиза, рассказывая, как у неё дела. И правда. Почтальонша долго ковырялась напротив её ящика, пытаясь всунуть что-то. — Это ведь для тринадцатой? Я оттуда, можете мне передать. Женщина развернулась и попыталась разглядеть девочку. Слишком уж аккуратно и хорошо Лена выглядела для голодающей. Пальто на ней было не потрёпанное, длинный тёмно-красный шарф свободно свисал с тонкой шеи, а ручку кожаного портфеля сжимали аккуратные белые пальцы. Приличного вида девочка, почему бы не отдать? Она всунула Лене треуголку и ушла. Девочка осталась в подъезде одна. Высокие стены отражали любой звук и уходили, кажется, высоко в небо, а лестница вместе с ними. Сумеречный свет лишь слегка освещал ящики. Из некоторых уже вываливались письма. Никто и не собирался их брать. Да и некому было. Жителей в подъезде осталось всего ничего. Звонкие шаги быстро устремились вверх по лестнице. Уже в квартире Лена не поспешила разворачивать письмо. Не глядя, кто был отправителем — ведь знала точно, что им была Лиза, — она сначала взялась за домашнее задание. И лишь к позднему вечеру, зажигая треснувшую керосиновую лампу, развернула его. Только вот внутри был не Лизин почерк. Слишком аккуратный он был. У Лены по спине пробежался мурашки. А это она ещё не начала читать. «Здравствуй, Лена. Прости меня за то, что так долго от меня не было вестей. Меня ранило, от партизанских дел я отошла, теперь служу в госпитале. Только вот есть ещё причина, по которой я тебе пишу. Мне жаль о таком говорить, но недавно мне сообщили о том, что у связистов кто-то бежал. Как мне сказали, это были мужчина и женщина. Обоих поймали у какой-то деревни, занятой немцами. Женщину повесили, мужчину держат в подвале. Лена, милая моя, я боюсь, что этими людьми могут быть наши. Прости, Лена, но, что поделать? Это война. Надо жить дальше. Знай, я тебя не брошу.» Это не может быть правдой, нет. Лиза не могла погибнуть. Это всё вранье. Повесили другую женщину. Только вот, милая Лена, почему слёзы на твоих глазах? Почему руки твои трясутся? Правда ли она не верит? Сминая в кулаке письмо, она на ватных ногах пошла в её комнату. Дверь. Мрак в комнате. Её кровать. Нос учуял знакомый запах, отчего рыдания стали громче. Это была пыль. Лена помнила её с первого дня, как вошла в эту квартиру. И Лизу помнила… Слёзы сдерживать было трудно. В конце концов Лена упала на чужую кровать и заплакала. Всё. Теперь она окончательно почувствовала своё одиночество. Была мама. Убили. Был папа. Убили. Была Лиза. Убили. И во всех её бедах виноваты эти фашисты. Убийцы… Проснулась Лена глубокой ночью. Нос утыкался в белую подушку, а правая рука нащупала что-то шуршащее. Бумага. И точно это не письмо. Лена выронила его ещё в коридоре. Это какая-то другая бумажка, более шершавая. И, кажется, она выпала из кровати. Протирая глаза, Лена пошла на кухню. Там стояла свечка, которую девочка благополучно зажгла. Жёлтое пламя озарило бумагу. Знакомые угловатые буквы. Это писала Лиза. И писала, кажется, незадолго до своего ухода. Чем дольше Лена читала, тем больше не верила написанному. Слёзы на щеках давно высохли, сменяясь неверием. — Ну вы даёте, тёть Лиз…***
«Дорогая Лена, Если ты нашла эту записку, то, видимо, меня уже нет на этом свете. В прочем, я и не рассчитывала, что вернусь, ну да не в этом дело. Года четыре назад я по глупости своей связалась с парнем. Он был военным и нёс временную службу в Ленинграде. Ну, и как это бывает у глупых девочек, влюбилась, захотела его тут удержать. Ничего лучше не придумала, как забеременеть (дурная была до ужаса!). Дело это, как оказалось, не сложное. Да и он не против был остаться. Хотели жениться, а ему приказ пришёл о переходе. Он и уехал. Мать с сестрой как узнали, так крик подняли, аборт гнали делать. Ну ты, наверно, знаешь, как у нас с этим жёстко. Легально ведь не делают. Послали вПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!