Пролог

Френк Эбернетти закричал от боли, когда они подсекли ножом ему под коленом. Он упал как мешок с дерьмом, неуклюжий и тяжелый, и ударился затылком о ступеньку так, что звезды посыпались из глаз; тяжело сбежать от тех, кто окружил тебя и травит, как загнанного зверя. От тех, кто вооружен, в отличие от тебя, и свеж, и отдохнул, а не был связан двое суток в подвале, и не сидел в собственной моче на стуле, так что ноги затекли и он сперва чуть было не рухнул, когда они отвязали его и он встал. Они не были все это время без питья и еды, они веселились и смеялись над ним и над Кайовой. Френк с трудом поднялся и закричал, когда быстрая, как змея-гремучка, девчонка полоснула его опасной бритвой по груди, а потом рассмеялась. Как ей нравилось, что этот здоровяк-черный облился собственной кровью. Как ей нравилось, что он, такой большой, похожий больше на быка или медведя, чем на человека — жи-вот-но-е, презренная тварь — кричит от боли, и глаза у него на мокром месте. Он думает, за что с ним так? Ни за что. Пусть посмотрит на себя, пусть подумает, насколько он отвратителен. Руки ее дрожали, она хотела снова броситься на него, но он поднялся и резко повернулся; затем посмотрел прямо перед собой, на тройку молодых мужчин и двух женщин под масками животных. Лисы, заяц, двое волков. Они глядели на него насмешливо и издевательски. Он подумал было, что сошел с ума, но нет: ему не мерещилось. Они впрямь напялили карнавальные маски, будто в насмешку. Руки у Френка задрожали. Дыхания не хватило, чтобы крикнуть что-нибудь типа «пошли прочь» или «на помощь»: да и надо это? Будто поможет. Будто его кто-то услышит в этой глуши. Будто они оставят его в покое. Нет, он знал, не оставят; знал, что обречен. Но за что? На занемевших ногах он, держась за стену подвала, дотащился до лестницы и со страхом понял, что они его окружили и смеялись по-гиеньи, норовя подскочить и укусить вонзить в него что-нибудь острое. Этого в их руках хватало. Ножи, опасные бритвы, скальпели, лезвия, осколки от бутылок и стекла. Он содрогнулся, представив, как все это вонзится в его мягкую темную плоть, и, попятившись к ступенькам, едва нащупал ногой первую, нырнув в темноту. Он уходил все выше во мрак, проваливаясь в него, а эти люди — эти нелюди — по шагу, жутко и неотвратимо, шли за ним. В своих дебильных масках они были страшными. Френк даже засомневался, что они вообще ему не мерещились, и ему казалось, сорви он хоть одну маску, а под ней будет монстр. Какой, не знал, но был уверен: он этого разоблачения не переживет. С каждым его неуклюжим шагом спиной вперед лестница погружалась во тьму, а подвал исчезал. Люди в масках наступали, по шагу скользя на лестницу вслед за ним из круга света — в область темноты. Но все же Френк Эбернетти смотрел не на них, а на Кайову. Он был привязан к стулу, на залитой кровью груди висела голова, волосы, спутанные, черные, волнистые, будто их макнули в красную краску — тоже все в крови — упали на лицо, так что было неясно, Кайова жив или мертв. Его долго резали, он много кричал. Под конец он только хрипло, надсадно стонал, когда девушка в заячьей маске завела осколок стекла ему под живот и медленно провела им поперек лобка, полосуя кожу на полдюйма глубиной. До этого она отсосала ему; Френк не мог своим глазам поверить, и вообще, зачем она так — неужели им мало было пережитого? Но она встала на колени между ног Кайовы, пока его держали двое за плечи, чтобы он не рвался, и, приподняв маску, расстегнула джинсы, вынула член и плюнула прямо на него. Видимо, Кайову не то чтобы заводило, когда его сначала режут, долго и мучительно, а перед этим держат связанным, без еды и воды, и у него все не вставал. Облитый кровью, израненный, исколотый в живот и грудь, Кайова осоловело открыл глаза и посмотрел на девушку. — Сука, — прошептал он, глядя ей в заячью маску. — Не трогай меня своим грязным ртом. Она была все еще на коленях, и уже он из мести, из бессильной злобы плюнул ей на маску, на пластиковую поверхность; так, глупый гордый жест, слюны-то уже почти не осталось. В подвале было очень жарко, и все его тело исходило потом и лоснилось. — Я тебе хребет сломаю, — сказал за его спиной парень в волчьей маске. Но зайчиха лишь рассмеялась. Плевок ее не унизил; она ведь тоже в него плюнула. — Держите ему челюсти. Он ощетинился, рванулся из веревок и сомкнул губы, которые ему попытались разжать двое. Одного он яростно укусил, и ему расквасили нос коротким, но сильным ударом. Вторым отправили в нокаут, потому что били в висок. Кайова отключился на пару мгновений. Голову он уронил себе на плечо. Затем безвольно запрокинул назад. Темные волосы, мокрые от крови, липли к смуглому лицу. Девушка в заячьей маске подошла ближе и хлопнула его по щекам, а затем просунула в приоткрытый теперь рот таблетку и влила немного воды из пластиковой бутылки. Второй парень в волчьей маске, той, что потемнее цветом, сказал, что надо было помочиться в рот этому ублюдку. Девушка-лисица, занявшаяся сексом на ступенях подвала с парнем в маске лисы, насмешливо повернулась к подруге и взглянула через плечо. — Это что ты ему дала? — Сейчас ему будет очень хорошо, — сказала та. — Это чтобы стоял. Два часа будет как колышек, а то смотри-ка, ублюдок: он в меня плюнул! Лисица засмеялась, лис вторил ей, пока она двигалась на нем, пьяная от вина и крови. Прошло несколько минут, а Кайова все не просыпался. Тогда его окатили ведром ледяной воды. Эбернетти даже позавидовал: он страшно хотел пить…. С хрипом, точно не очнулся, а восстал из мертвых, Кайова пришел в себя. Пока он дрожал и истекал кровью, не понимая, что ему делать, препарат заработал; девушка опустилась на колени между его ног снова, проведя по мускулистым бедрам обеими ладонями. Вопреки воле того, кому принадлежало тело, она заметила, что препарат заработал; хотел того Кайова или нет, но член встал и стоял еще два часа, как на коробке с таблетками было написано, даже когда ему в грудь, в самый центр, выстрелили. Заяц делала это не потому, что он нравился ей. Она возбуждала своего парня в волчьей маске; она знала, что он из индейца все дерьмо выбьет после того, как насмотрится — здорово же девушка, чей банковский счет уже сейчас заканчивается тремя нулями стараниями папы, владельца сети местных заправок та, что учится в престижном университете, та, кому он сделал предложение и они скоро объявят помолвку перед семьей и друзьями, та, кто брезгует даже ключи от машины передать в руки парковщика — только бросок, не касаясь кожи — сосет член у парня, который приехал к ним в дом для кровельных работ. Губы плотно обхватывали ствол, увитый набухшими венами. Это было насилием над несчастным пленником, но парень в волчьей маске все равно хотел его убить — за то, что тот побывал во рту его девушки. Кристалл делала это громко, так, чтобы все в подвале слышали, чем она занимается. — У меня в штанах уже очень тесно, дружище, — поделился второй волк. Посветлее. И тут же засмеялся, подняв ладони. — Брось, расслабься! Она твоя. Ну и еще… вот этого подонка. И он, и она знали, что это всего лишь их жестокая игра. Это не по-настоящему. Настоящая жизнь там, наверху, где они — приличные люди из приличных семей, а тут, надев свои маски, становились кем-то другим. Дело было не в том и не в той, кого они выбирали для чудовищных соитий, а в них самих. Кайове, привязанному к стулу, ничего не оставалось, кроме как вздернуть бедра и со стоном, с проклятиями кончить в рот своей насильнице. Собрав там сперму, она встала, не застегнув ему джинсы, и, подойдя ближе, плюнула точно в лицо. Кайова мотнул головой. Собственное семя пополам с ее слюной издевательски застыло на переносице и щеке. — Отвратительно, когда наружу торчат все эти причиндалы, — скривилась она, и волк, ее парень, взял со стола для ремонтных работ у себя за спиной цепь, а потом, раскрутив, опустил ее на пах Кайовы. Того словно обожгло до самого позвоночника. Он закричал от боли и стыда; от стыда — потому что не мог встать, спрятаться, застегнуться, потому что был беспомощен и беззащитен, потому что они хохотали — «сукин же сын, у него стоит, сколько ты ему скормила этой дряни?». И потому что он хотел освободиться и разорвать их всех голыми руками, но способен был лишь стонать от боли. Каждый раз, когда цепь опускалась на его плоть, он думал, что хуже быть уже не может, но потом они взяли клещи, и он понял, что заблуждался. Когда он потерял сознание, они перестали мучить его; это стало не таким интересным, он больше не кричал. Френк смотрел на друга с ужасом и не вмешивался, будто боялся: издаст хоть звук, и они возьмутся за него. Похлопав Кайову по щеке, измазанной белесым, девчонка-заяц сказала: — Я думала, он выдержит подольше. — Я думал, башку ему размозжу, — поделился волк и с ухмылкой притянул к себе подружку, поднял маску, положил ладонь ей на ягодицы, поцеловал взасос и поморщился. — Фу, воняет этим дерьмом. Оба рассмеялись; они не считали тех, кого мучили, за людей. Они думали, люди здесь и везде, люди с правами, достойные жить, радоваться, любить и развлекаться — только они сами. Теперь Кайова сидел на стуле и истекал кровью, и Френк видел только, как ему на голову надели черный хлопковый мешок и затянули на горле. Потом Френк стал пятиться все дальше и дальше, все выше и выше, надеясь спастись, раз у него был такой шанс. Но правда была в том, что шанса на самом деле ему не дали. Потому что, выйдя из подвала в кухню, он получил удар битой по затылку, такой сильный, что повалился наземь. Часть кости у него была смята, будто алюминиевая банка. На бите осталась ссадина и кровь; человека, ударившего Френка, это привело в восторг. — Рухнул, как подкошенный! — сказал он. Он был в козлиной маске. — Видали?! БАМ! И ублюдок готов. — Хорош, завались, — огрызнулся лис и переступил через подрагивающее тело Френка. Он был в сознании, но пошевелиться не мог. Изо рта бежала слюна пополам с пеной. Лисица брезгливо пнула его в живот, и Френк даже не дрогнул. Один из волков надел ему на голову такой же мешок. Затем он со вторым волком отвязал и вытащил из подвала Кайову. Мужчин бросили друг на друга, сделали несколько фотоснимков. Девушки сели по обе стороны от них, поставив колени Кайове на бедро и Френку на грудь, будто снимались на фоне убитых диких зверей вроде медведей или оленей. В гостиной было много оленьих рогов, спиленных на досочки, но эта дичь казалась слаще и почетнее. — Вот так еще хочу! — сказала девушка-заяц. Она потянулась к Кайове, целуя его в одну щеку запавшими губами холодной пластиковой маски. Лисица коснулась острой мордой другой его щеки. Соблазнительные, молодые и красивые, со звериными мордами вместо лиц, они остались такими навсегда на снимке, а потом уступили место парням. Всласть наигравшись с пленниками, их вытащили наружу, отволокли по палой листве куда привычно, к оврагу. Подальше были болота, настоящая топь. Там ребята и выпили. Они отмечали открытие нового сезона и встречу, и прикончили непочатую бутылку виски, а потом вторую — и парни вынесли из дома пистолет и ружье. — Я хочу пострелять, — игриво сказала зайчиха. — Я тоже! — надулась лисица. Они хотели, чтобы их научили, как целиться. Френк был объективно более крупной мишенью. Под него подстелили большой кусок черного пластикового мешка, затем кое-как поставили беднягу на колени. Френк едва держался. — Вот, милая, — сказал волк, встав позади зайчихи, и положил руку ей на бедро, а другой помогал целиться. — Сейчас поясню, как это делается…. Пока он нежничал с ней и на ухо рассказывал, что надо делать, Френк упал лицом вниз, и его пришлось поднимать. Из-за этого девушка расстроилась. Все не по плану! — Так, куколка, теперь целься и жми на курок, — сказал волк и притерся к ней, к самым ягодицам. Она почувствовала, как сильно он ее хочет, и улыбнулась. А затем опустила на курок палец. Патроном, пригодным, чтобы завалить косулю, Френку разнесло половину грудной клетки с такого-то расстояния. Вторым — размозжило бедро. Третьим — угодило в руку и размотало в клочья кость и суставы. Френк был живым и издавал почти нечеловеческие звуки боли; Кайова, пришедший в себя к тому времени, разобрал, что он плакал и звал мать, как мальчик: мама, мама… мама, больно… У Кайовы зашевелились волосы на затылке, он понял, что Френка расстреляли в упор, и знал, что пришла его очередь. Он попытался встать и драться, сделать хотя бы что-то, но его ударили битой по голове. Из-за мешка ли, и потому что бита соскользнула, из-за того ли, что Кайова повалился наземь быстрее, чем удар пришелся по всему затылку, или попросту из-за везения, но голову ему не размозжили, хотя он ощутил железистый вкус крови на языке и зубах и на пару минут потерял сознание. Когда он очнулся, то понял, что его ставят на колени, а под ним что-то шуршит — пакет, быть может, или толстая пластиковая пленка, какую стелют во время ремонтных работ, чтобы ничего не запачкать. Он услышал голоса. Девичий, тонкий, звонкий: — Я не хочу больше смотреть на кишки наружу, они как сосиски торчат, это же фу! — А ты что хотела? — рассмеялся молодой мужчина. — Не хочешь сосисочку? — Вы ему член отстрелили…. — Потому что она не умеет стрелять. — Нет, я все равно возьму пистолет. Кайова был в смятении, но не мог пошевелиться. Он слышал, как девушка смеется. Он слышал, как любовник сказал ей: — Скорее кончай его, я так хочу тебя… ты очень хороша, когда держишь вот так ствол. — Хочешь, чтобы я твой ствол подержала? — Как ты узнала? Кайова сглотнул, вздохнул, болезненно выпрямился. Послышался щелчок. Вдали затоковала птица; а потом прогремел выстрел. Кайова только почувствовал удар в центр груди, а потом еще несколько, вспышками, по всему телу. И опрокинувшись навзничь, он, со связанными за спиной руками, чувствовал, как жизнь вытекает с кровью, и думал: как же так? Но тьма была вокруг, и он остался в ней. До поры до времени.