Глава первая

У Голди глаза были светлыми, серо-голубыми, очень чувствительными к солнцу, и потому даже в пасмурные дни она часто носила темные очки. Она знала, Теду это не нравилось, он считал — вид глупый, кто носит очки, мол, когда солнца нет, но что поделать? Из-за дневного света в глазах была резь, в них словно насыпали песку, они слезились; даже в тот день, когда они возвращались в Сьюард, в Небраску, в Сьюард-каунти, хотя Голди не сказала бы, что так уж хотела этого — с тех пор, как папы не стало, ей было тяжело сюда вернуться — пускай небо затянуло тучами, пришлось надеть «авиаторы» в серебряной оправе. Тед был за рулем. Он высунул в приоткрытое окно машины локоть и слушал радио, которое совсем недавно кончил переключать. Играла местная станция, по ней передавали кантри; Тед усмехался, будто без слов говорил Голди — ты видишь, какая это дыра? У них до сих пор ковбои в праймтайм, твою ж мать! Тонкими пальцами Голди нервно перебирала чокер, туго стянувший шею. Он был сделан из серебряных ромбов, которые чередовались с такими же, но покрытыми позолотой, и она ласкала металл, сковавший горло — бездумно, механически, чтобы унять растревоженные нервы. Пейзаж за окном мелькал чертовски быстро. Их джип, вернее, его джип — джип Теда, Гранд Чероки Лимитед, черный со стальной рамой и решеткой на радиаторе, похожей на оскал — промчался мимо дорожного щита, где говорилось, что они въехали в город Сьюард, и что проживает здесь семь тысяч сто семьдесят два человека, и что здешний почтовый индекс — шесть-восемь-четыре-три-четыре, и что телефонный код — четыреста два… Будьте осторожны, приписали внизу, с открытым огнем на территории леса Пайнвуд. И затем — выцветший телефонный номер егерского хозяйства. Все это Голди знала, потому что видела много раз, ведь информация на щите не менялась за все время, сколько она себя помнила. В этом было и что-то родное, знакомое, милое, и в то же время — жуткое, пугающее. Либо здесь, в Сьюарде, жизнь застыла, как муха в янтаре, либо всем было плевать, сколько на самом деле человек родилось и умерло за эти годы. «Например, я, — подумала Голди. — Я же уехала отсюда. И папа…». Он умер, умер полгода назад, но вот она, его цифра, в самом конце обозначения; эта отвратительная, лживая, бездушная единица — она до сих пор здесь! Человека нет, а она все дразнит Голди с дорожного щита. — Скоро подъедем, детка, — сказал Тед и улыбнулся ей, а она, отвлекшись от дороги и от окна, улыбнулась ему и посмотрела в лицо. — Господи, тысячу лет здесь не был. Интересно, в этой дыре все по-прежнему такое же, каким было? — Наверное, — она откинула затылок на высокий подголовник и поерзала в кресле. Она что-то вспомнила, что-то из прошлого, и неуверенно сказала. — Но ты же почти не жил в Сьюарде, так? — Не-а, — он покачал головой, неотрывно глядя на дорогу. Ей показалось, на самом деле его голубые пронзительные глаза смотрели в пустоту, прямо в тот слой время-пространства из прошлого, которое так хорошо умеет восставать перед внутренним взором. — Мы жили в Линкольне, а в Сьюарде у папаши моего дом. Ну, охотничий особняк, он так его называл, а мы просто звали его с ребятами дырой. Голди улыбнулась. Она много раз была в том месте, на тропе по дороге к дому Уильямсов. Его никак нельзя было назвать дырой: огромный, похожий скорее на величественный старый замок, обшитый деревом; окруженный кленами, в два этажа и с чердаком под покатой крышей, с башенкой, фронтонами, широкой террасой, опорными деревянными колоннами. К нему вела насыпная дорожка, обрамленная красивыми камнями, мягко скругленными природой и переходящими в бордюр для клумб, где произрастало множество пестрых цветов. Цветы любила мать Теда, Анна. Она помногу возилась в саду, и Голди часто видела ее ковыряющейся в земле. Она что-то вдохновлено подсаживала, выкапывала, сажала, подрезала; сад при ней был буйный, красивый, ухоженный. По другую сторону дома раскинулся широкий задний двор, ничем не обрамленный, никаким забором, кроме живой разросшейся колючей изгороди, которая возвышалась примерно на две головы над любым рослым мужчиной. За изгородь в лес вела тропа, просыпанная песком. Голди это очаровывало: он был так близко, рукой подать — дом Уильямсов и впрямь стоял в лесу, как заколдованный замок. Может, он и впрямь был заколдован? Там проводились самые отвязные вечеринки в Сьюарде, и она бывала на такой однажды, на летних каникулах, когда вернулась из колледжа после второго курса к отцу, домой, и случайно встретилась с Тедом и его друзьями. Ее пригласили на вечеринку, она и пошла, но тогда, как ни странно, они с Тедом так и не пересеклись. Честно сказать, она его в тот раз даже не видела нигде… Наверное, он был с друзьями, среди своих. Вокруг него всегда был кто-то, его постоянно окружали люди — ну, он был сыном местного богатея, заводилой, здешним крутым парнем, оно и ясно. Голди, тоже из зажиточной, далеко не нуждающейся в средствах семьи, тем не менее, понимала, что до Уильямсов им далеко, что у его папаши серьезный туристический бизнес в Небраске, и товары, которые он выпускал под своим именем, забили все спортивные магазины, супермаркеты и отделы «Природа и отдых». Дела у Уильямсов шли хорошо, они жили в Линкольне, и старый дом стоял пустым. Они возвращались туда время от времени. Сначала, пока Голди ходила в школу, приезжали втроем; потом старшие Уильямсы стали посещать Сьюард реже: охладели, наверное, к старому особняку; после Тед остался совсем один. Ну, то есть, как один, с компанией, конечно. Кого-то из них Голди знала, из местных, а других — нет; но неизменными его спутниками были двоюродные брат и сестра Беллами, Оливер и Валери; здешний дурачок и задира из богатеньких, золотой мальчик Пит Филлипс, сынок человека, владеющего лесозаготовительной компанией: он вечно влипал в неприятности, потому что иначе не мог из-за вспыльчивого характера; Глен Лейси, лучший друг Теда, в школе — капитан футбольной команды; Эстер Кларк, школьная королева бала, старше на год выпуском, чем Голди. Они все были старше. Пока она заканчивала выпускной класс, они уже отучились в колледже на первом курсе; когда заканчивала колледж, кто-то из них поступил в престижный университет, а кто-то устроился на работу. Голди потеряла Теда из виду на несколько лет, но судьба свела их на вечеринке общих знакомых в Линкольне; там, заметив ее, он и подошел первым, и сказал с улыбкой: о, девушка из Пайнвуда! Так, будто был очень рад этой встрече. Будто действительно знал ее прежде. Так что Тед не жил в Сьюарде, он только приезжал туда на каникулы или уик-энды с семьей, а потом уже один. Он говорил Голди, это его место силы. Туда можно сбежать из большого города и отдохнуть от всего. От людей, от мыслей, даже от себя самого, так он говорил. Там спокойно и тихо, и лес кругом, и нет никого, кроме тех, кого он действительно хотел бы возле себя видеть. Перед поездкой он нежно сказал Голди: теперь это еще и ты, ты тоже такой человек, — и поцеловал ее. Что ж, она была польщена, ведь он наконец доверился ей. Они встречались полгода, и дважды за это время Тед уезжал один в Пайнвуд, не предлагая своей девушке поехать вместе с ним. Он говорил, это будет встреча с семьей, ничего такого. Его родители, мол, не терпят чужих людей, но придет время, детка… И вот оно пришло, и Голди, наверное, уже не чужая, ехала рядом с ним в Гранд Чероки, глядя на лес кругом, раскинувшийся широкими рукавами по обе стороны дороги. Серый асфальт заметал золотой и багряный убор из листьев; назревали последние дни теплой осени, но Тед и Голди уже носили куртки, иначе никак: ветра были холодные, промозглые. Здесь, в Небраске, в две тысячи четвертом году, который запомнился местным чудовищными событиями, прокатившимися по всему округу, как разрушительная волна. Такого никогда до этого не было и, надеялись они, никогда после не будет.

***

По пути они остановились в небольшом придорожном магазине, чтобы купить немного еды и выпивки. Голди не любила пиво, но ничего не сказала Теду, когда он поставил два ящика светлого «Бад» на деревянную кассовую стойку. — Сходи пока, оглядись, — сказал он Голди, отвел ее пшеничные волосы назад и поцеловал в шею, над меховым воротником короткой темно-зеленой куртки. — Выбери себе что-нибудь. — Ладно. Он решил расплатиться и сразу снести пиво в багажник; что ж, она не стала ему мешать. Сунув руки в карманы, Голди прошлась по небольшому магазину, всего в два ряда, и неотрывно проскользила взглядом по полкам, не особенно раздумывая, что из еды хотела бы. Пока она радовалась возможности размяться спустя пять часов дороги из Линкольна. Звякнул колокольчик на двери: это вышел Тед с пивом. Голди взяла кукурузные хлопья и покрутила коробку так и этак от нечего делать. Перед ее взглядом было толстое и пыльное, немытое с морозной зимы окно. В него, в магазинную витрину, она вдруг увидела, что к Теду подошла девушка в кожаной куртке и облегающих джинсах. Тед как раз загружал все в багажник и, увидев ее, оставил свое занятие. Он тут же обнял незнакомку, нежно поднял от земли, закружил. Они были будто возлюбленные, до этой секунды разлученные — и Голди сощурилась, не в силах разобрать ее лица. Кто она такая? Она отвернулась, не желая видеть это. Она не считала себя ревнивой, но смотреть, как твой жених обжимается с другой, было тяжело: впрочем, когда Голди снова метнула взгляд в окно, незнакомка и Тед стояли друг против друга, пусть и очень близко, и говорили, как давние друзья. Только теперь Голди смогла рассмотреть как следует ее лицо, и ее осенило. Это же Эстер, Эстер Кларк. Голди знала, что Тед встречался с ней несколько лет до их знакомства. Им прочили общее будущее; говорили, что Эстер выйдет замуж за Теда, и что они очень подходят друг другу. А вот как оно все вышло. Они расстались, и Тед нашел Голди. Вдруг он взглянул прямо на нее, кивнул на витрину, и Эстер мельком посмотрела туда же. Голди тут же вздрогнула и отвернулась опять, словно ей дела до них не было. Она взяла с полки упаковку соленой соломки, пошарила взглядом вокруг, будто пойманная с поличным. Что за ерунда? Почему она так реагирует? Почему не может поднять руку и приветливо помахать им обоим? Ей неловко, вот почему. Они стоят снаружи и обсуждают ее, Тед и его бывшая, а она здесь, как рыба в аквариуме за толстым стеклом, торчит у полки со снэками и делает вид, что ничего не происходит. Голди хотела бы поступить иначе во множестве случаев, и сейчас был как раз такой; у нее был крутой характер, который смягчался многими годами теплого, доброго, нежного отношения семьи к ней. Особенно близких друзей у нее не водилось, только хорошие приятели, и то, что с юности вложили в нее — особое воспитание в действительно любящей и доброй среде, где семья это защита и опора, где родители и дети дружат, где в порядке вещей слушать и слышать друг друга — сгладило все острые углы ее иногда резкого нрава. Когда отец и мать расстались, Голди было семнадцать. К тому моменту у отца появилась Дженет, ее мачеха, и отношения с ней были теплыми. Обе женщины прилагали много усилий, чтобы нравиться друг другу. Они нашли общие точки соприкосновения, обменивались книгами и дарили музыкальные пластинки, много раз вместе ходили в кино и на шопинг, ухаживали за большим семейным гнездышком. Голди не осуждала мать, полюбившую другого человека, Малкольма, пускай не такого близкого ей, как папа и Дженет, но очень хорошего и порядочного, и не осуждала отца, женившегося на Дженет. Бывшие супруги тоже остались в приятельских отношениях: Голди к моменту их расставания была уже взрослой и легко все пережила, восприняв так, будто ее семья не раскололась, а стала больше, и кроме отца и матери у нее появились еще родственники, притом не противные, а вполне себе разумные, хорошие люди. Потом, когда папы не стало — несчастный случай, авария на дороге, все случилось по щелчку: был человек, нет человека — Дженет стала ей роднее. Мама и Малкольм приехали на похороны, оба были подавлены. Все вчетвером они долго стояли у надгробия: Дэвид Хоторн, любимый муж, друг и отец, покойся с миром и мягких облаков! Голди тогда, сглотнув ком в горле, посмотрела на выглянувшее весеннее солнце и ненароком улыбнулась, будто папа передал им с неба прощальный привет и приласкал своих близких дуновением теплого ветра. Дженет плакала, Кэтрин, мать Голди, обнимала ее, утешая. Поэтому язык, на котором Голди говорила по жизни, был языком любви и мягкости. Она могла быть твердой и жесткой, жестокой даже, но подавляла в себе это, не желая показывать: зачем? Она была уверена, что истинно сильные люди — добрые, ведь доброта требует усилий, терпения и понимания. Доброта ее была осознанным выбором; кто-то сказал бы, что ей шанс быть добродушной дали свыше, что это лотерея, что ей повезло. Голди была с этим и согласна, и нет. Но она понимала, что кому-то жилось намного хуже, чем ей, и не ведая к себе хорошего отношения, трудно самому быть хорошим. Она часто ставила себя на место других и сомневалась прежде, чем кого-то осудить. Порой и хотела бы, ни о чем не задумываясь, не пытаясь понять, что движет людьми, когда они поступают так или иначе, но ничего не могла с этим поделать. Таков был ее характер. Она подошла к кассе и выложила на стол покупки. Соломка, бутылка содовой «Чанг Сода», пара серебристых банок диетической колы. Хмурый кассир, худощавый возрастной мужчина со щетиной, с волосами, убранными под бейсболку, взглянул на Голди и достал бумажный пакет. Возле аппарата стояла большая мутная бутыль маринованных яиц — бутыль размером со щенка сенбернара; рядом в картонной коробке штучно продавались презервативы, самые дешевые, «Индиго», в такой блестящей разноцветной фольге, будто это были конфеты. Рядом, в другой коробке, лежали ворохом драже-браслеты, покрытые сахарной пудрой, и губы Голди растянулись в невольной улыбке. Всю школу она их обожала; носила просто так, на запястье, потому что в машине часто укачивало, и вдобавок это стало чем-то вроде привычки. Она надевала драже-браслет и на скучных уроках грызла совершенно пустые по калориям кисло-сладкие конфетки. Парни, с которыми она встречалась, могли клясться, что ее губы были всегда сладкими, как это драже, и от нее пахло клубникой и дыней: ее любимые вкусы. В сумке у нее всегда была парочка таких браслетиков в тонком целлофане, и теперь она смотрела на точно такие же с теплом в глазах. — …дцать долларов. Она задумчиво протянула руку к коробке. — Эй, милочка. Эй! Она вздрогнула, а потом отдернула руку, когда поняла, что обратились к ней. Человек на кассе устало смотрел на нее. — Простите, — Голди спохватилась. — Сколько, вы сказали? — Одиннадцать, — ответил он. По обветренному небритому лицу, безразличному и утомленному, было видно, как ему все это надоело. Голди поджала губы и быстро положила перед ним еще два браслета: — И вот. Он вздохнул, сунул браслеты в пакет: — Одиннадцать пятьдесят. Голди опустила мягкую, телячьей кожи сумку на стол, порылась там и, достав бумажник, заплатила наличкой. — Не нужно сдачи. — Вот уж спасибо, — ухмыльнулся кассир, будто она ему милостыню бросила, и Голди залилась краской. Она совсем не хотела его обидеть. Скорее закинув длинные ручки сумки на плечо, она взяла бумажный пакет и прижала его к груди. По дощатому пыльному полу застучали каблуки ее вестерн-ботинок с квадратными узкими носами и вышивкой вдоль стопы. Она, в черных джинсах-клеш, в стильном кожаном пиджаке и черном топе под ним, выглядела городской штучкой и знала это: взгляд в спину восприняла как обыденность, ее просто приняли за не местную, наверное, поэтому так фамильярно говорили, так пренебрежительно себя вели с ней. Она вышла к Теду и Эстер: те стояли вместе, будто это они были парой, а не Тед с Голди. Он совсем не смутился, завидев свою девушку, и Голди подумала: ну, это, наверное, потому, что на самом деле ему нечего от нее скрывать, он же встретился со старой подру бывшей девушкой со старой подругой, да? Голди это не понравилось, но она не понимала, почему. То ли он неправ, то ли она ревнует, и решила присмотреться, дать себе время поразмыслить. Она протянула Эстер руку. Эстер Кларк была красивой девушкой, гораздо красивее Голди; она с улыбкой не пожала руку в ответ и рассмеялась. Тед издал тихий, мягкий смешок и с прищуром коснулся плеча Голди. Она опустила руку, поняв, что никто ее жать не будет. — Детка, ты же знакома с Эстер? — Тед чуть придвинулся к ней. — Эстер Кларк. Мы с ней старые друзья. И бывшие любовники. Если любовниками можно назвать молодых людей, которые встречались друг с другом со школы и были местными королем и королевой, не коронованными разве только. Голди кивнула, спокойно сказав: — Да, кажется, знакома. Эстер улыбнулась снова, почти себе под нос, задумчиво, и подняла на Теда взгляд: — А я вот не очень. Ты откуда, Голди? Из местных? — Да. Я… — она замешкалась. — У нас дом на Либерти, восемнадцать. Эстер перебила ее, даже не дослушав: — Ну ты даешь, Тедди, завел себе девушку из Сьюарда, где ты только нашел ее у себя? А помнишь, как мы развлекались с ребятами у тебя дома, в этой дыре? — Дыру-то кто забудет, — рассмеялся он. — Беллами, кстати, тоже подъедут сюда. — А Глен? — Если найдет время, — он пожал плечами. — Глен теперь занятой, ты что, ему не до старых друзей, он же, кто там у нас… на бирже торгует? Голди слушала их, чувствуя себя лишней. Чужие разговоры, чужие имена, чужое прошлое — все было ей непонятным до конца, и вмешаться в разговор она не могла, а стоять просто так было глупо. Она выпуталась из-под руки Теда, чтобы пройти до машины и положить на заднее сиденье покупки, и он спокойно отпустил ее, приблизившись к Эстер и живо расспрашивая, с кем еще из старых знакомых она связалась. Голди, открыв дверь тачки, нахмурилась. Он же обещал, что это будет семейная встреча? Она полагала, они приедут в охотничий дом, чтобы познакомиться с родителями Теда. Так, во всяком случае, он намекнул: они там будут, имей это в виду. Может, они появятся после вечеринки? Она положила пакеты, затем распрямилась и закрыла машину. Тед что-то тихо говорил Эстер почти на ухо, а она смеялась, и глаза ее чудесно блестели в лучах осеннего золотого солнца. Она взглянула на Голди, легонько коснулась груди Теда, будто приладила свитер на ней. Тед отстранился и, усмехнувшись, коснулся напоследок ее плеча. — Тогда встретимся уже там. Не забыла дорогу? — Как же, надейся! Главное, чтоб места всем тачкам хватило. — Вокруг ни души: конечно, найдем, где припарковаться. Пока! — Пока. Эстер не сказала Голди ни слова больше. Она прошла мимо к серебристому джипу, даже на нее не взглянув, и Голди задумалась, отчего так. Тед подошел к ней и потер плечи, положив на них большие теплые ладони. — Что, детка, залезай? Поедем тоже. Надо бы добраться туда пораньше, проверить, работает ли генератор. Голди кивнула и молча села вперед, пристегнувшись ремнем. Уже тогда она задумалась, зачем ей это — зачем, если то, что она увидела сейчас, ей совершенно не понравилось? Поморщившись, она подумала, что поговорит с Тедом уже дома, а если что пойдет не так, уедет к мачехе на Либерти, все равно собиралась с ней увидеться. Сначала с парковки выехала серебристая тачка, потом, следом за ней, немного обождав, Гранд Чероки. Машины заскользили друг за другом по трассе, а потом джип, Субару, поехал прямо к городу, а Чероки свернул вправо, куда вела заметенная листвой дорога сквозь лес. Они расстались, но совсем ненадолго, чтобы встретиться вновь уже возле особняка.

***

Крысоловом его прозвали потому, что он был мастер по ловле и расправе с этими мерзкими тварями. Те, кто дал ему такую кличку, высоко ценили навыки, которыми он овладел за прошедшие несколько лет, и прозвали его так в честь одной сказки про гаммельнского флейтиста, зачаровавшего песней своей дудочки полчище крыс, разносивших заразу и смерть. Потом, по сюжету этой сказки, избавив город от крыс, Крысолов пришел к бургомистру за платой, но денег ему не дали. Тогда, вернувшись после, он пением флейты зачаровал уже всех детей в городе Гаммельн и увел их вслед за тобой, а потом утопил — утопил в реке Везер, и было их сто тридцать. Такие клички, как эта, прилипают к людям за их качества и деяния. Крысолов был страшным человеком, и когда залег на дно и его стало бесполезно искать даже для работы — для той особой работы, которую он исполнял за деньги — стал еще страшнее. Он приехал из Талсы, из Оклахомы. Когда туда приехал, откуда, не интересовало никого. Он был скрытным и своих секретов не разглашал. Близких друзей у него не было, семьи и возлюбленной — тоже. Он жил как призрак, сам по себе, и почти никуда не выходил из тех грязных квартирок в трущобах, где снимал у безразличных старух и хозяев-пьяниц комнаты. К условиям он был неприхотлив, оплату не задерживал, надолго на одном месте не оставался, и из Талсы иногда выбирался по работе в другие города, чтобы, как он говорил, набраться опыта. У Крысолова был богатый опыт в плане того, что делать с такими паскудными паразитами, как эти. Он был в своем деле очень хорош. Любая вещь в его руках становилась оружием. Он метко стрелял и со всей разумностью подходил к подготовке с теми делами, которые ему поручали. Он не лез на рожон, не считал себя лучше прочих — хотя во всем западном округе лучше него никого не было — и в своей профессии работал уже прилично времени, оставаясь в позиции нейтралитета, ни за кого. Он работал на тех, у кого были деньги, и если сегодня он завалил твоего босса, завтра, если ты придешь с нужным количеством банкнот в кармане, и попросишь завалить заказчиков босса, он прикончит их и бровью не поведя. Он не спрашивал, кого, за что и почему, его это не интересовало. Ненависти к тем, кого он зачищал, выражаясь на своем профессиональном слэнге, он не испытывал, но, обведя взглядом старый охотничий дом в лесу Пайнвуд, Крысолов ощущал только ярость, которая вылизывала его внутренности самым жарким пламенем из возможных. Если бы несколько лет назад он не оказался здесь, возможно, никакой Талсы с ним не случилось бы. Ничего не случилось бы вовсе. Он провел языком по передним зубам, пристально глядя на серую крышу, которую сам и залатал когда-то, и подумал, что очень хотел бы разбить стрельчатое окно на первом этаже камнем, одним из тех, которыми выложены клумбы с уже увядшими и неубранными цветами, и потом бросить в зияющую черную дыру пустого дома, который до сих пор мучил его в страшных кошмарах, зажигательный коктейль. Может, хоть так ему полегчает и дом перестанет сниться каждую ночь. Поправив на плече лямку рюкзака-разгрузки, Крысолов осторожно прошел по выложенной булыжником дорожке, стараясь нигде не наследить. Затем обогнул особняк с торца, подошел к двери, ведущей на кухню, и, вынув из кармана брюк-карго кожаный потертый футляр, взял две отмычки и быстро отомкнул замок. Воздух в доме был спертым, здесь пахло местом, где давно никто не жил. Тень и свет падали сквозь пыльные окна, танцуя бликами по деревянной столешнице, по посуде, сложенной на ней. Крысолов заглянул в раковину. Там, в грязной чашке, сидел большой бурый садовый паук. Решив его не тревожить, Крысолов мягко ступал по половицам, прикрытым пылью, и подошел к двери, ведущей в подвал. На ней был навесной замок, повешенный на цепь. На смуглом лице Крысолова, на челюстях, заходили желваки. Он насупился, глядя на замок и вдруг желая сбить его ударом ножевой рукояти, чтоб он упал и сломался, но знал — нельзя. Сдержавшись, он коснулся замка и громыхнул им и цепью, просто чтобы деть куда-то злость такой силы, что хотелось голыми руками разомкнуть и раздвинуть звенья этих цепей. Сжав зубы, Крысолов пошел в узкий темный коридор. Он щелкнул выключателем, затем вернул его в обратное положение. Света не было. Крысолов поднялся на второй этаж, подмечая скрипящие ступени: где и на какую лучше не наступать. В этом старом доме, знал он, есть свои секреты, которые ему открылись, еще когда он, будучи просто Кайовой, работал здесь кровельщиком и залез с чердака на крышу. Он разобрал ее в одном месте, где высокий клен свалился в бурю и повредил черепицу, и удивился, увидев, что стены в особняке полые и деревянные панели нашиты на каркас с таким отступом, что хватило бы места пройти рослому мужчине. Дом был построен по старым образцам, здесь были свои секреты, о которых, возможно, не знали его хозяева, во всяком случае, молодые. Кайова подошел к стене близ маленькой прачечной, взял армейский нож, присел на колено, прислонил лезвие к деревянной панели внизу, у стыка с полом. Затем, поднажав, но осторожно, чтобы дерево не треснуло, кашлянул от пыли, поднявшейся возле лица из старых щелей. В стороны брызнуло по полу несколько сороконожек. Крысолов осторожно, рукой в перчатке, придержал поддетую панель, затем ножом проложил борозду вдоль нее наверх и услышал щелчок. Панель вышла из паза, Крысолов аккуратно вынул ее и приставил к стене. Он достал из кармана старого темно-коричневого плаща маленький фонарик и включил его. Полился свет. В его желтом столбе закружилась густая пыль. Крысолов зажал фонарик в зубах и, взяв с собой рюкзак, шагнул в застенок, а после выглянул, поставил на место панель, защелкнул ее — и в коридоре стало очень тихо, так, будто никого здесь уже давно не было. У Крысолова оставались только сутки на подготовку, и он не привык терять время попусту, потому что делал свою работу хорошо.