oh, let's go

      Со стороны могло показаться, будто бы Шинобу Каваджири терпеть не может своего мужа. Возможно, сторонние наблюдения в чем-то да и были правы, однако…       Стоит отметить, что далеко не сразу, вообще-то, она начала так относиться к собственному супругу!       …вспоминать об этом, правда, не очень хотелось — или не очень получалось. Память славится своим талантом затирать мелкие неурядицы и подсвечивать самые теплые и счастливые моменты, — правда и от них у Шинобу Каваджири остались только расплывчатые отголоски.       Однажды Косаку отвел её в парк аттракционов: точнее, даже отвез, потому что в Морио можно было найти разве что задрипанные детские площадки; поступил так, несмотря на то, что весь его вид кричал, что нога его в такие места не ступала не то что с наступления двадцатилетия — как только стукнул первый десяток, её муж, судя по всему, разучился веселиться.       Иначе она не могла объяснить его унылую рожу.       Это сейчас она может позволить себе так выражаться: раньше ведь постоянно подступалась к нему с вопросами, все ли в порядке, ничего ли не случилось — а в ответ лишь гряда односложных «да-неток» и ни знака встречного интереса.       Порой Шинобу казалось, что в глазах собственного мужа она была смешной, глуповатой и безответственной. В юношестве, наверное, эти черты нивелировались прелестью возраста, и она напоминала ему свободную, авантюристичную девицу — а кого напоминал сам Косаку, Шинобу уже и не вспомнит.       Он был высоким, симпатичным и вежливым. Он не собирался избивать её или держать под замком, не был слишком ревнивым и слишком страстным тоже не был — сейчас бы она наверняка подвела черту тем, что он просто «был»; но тогда все подруги и родственники в один голос убеждали её, что лучше кандидатуры на роль мужа она не найдет.       Она сама, впрочем, наверняка в этом виновата. Один раз, обжегшись, рассказала о каком-то случае ещё в самом начале отношений одной из школьных подруг: та была дамой категоричной, да и вообще настроенной к мужчинам очень строго — она распинала ее супруга в речах так, что сама Шинобу пришла в ужас и решила отныне демонстрировать своего избранника только в самом положительном свете.       «И это — то, чего ты на самом деле хочешь?» — спросила тогда подруга, сморщившись и исказив лицо в кислой улыбке.       «Он — хороший человек», выдавила из себя Шинобу — и не солгала ведь. Он же делал хорошие вещи, особенно вначале: приносил цветы на праздничные дни, изредка обнимал её… Ещё что-то точно делал! Сейчас, сейчас она вспомнит: да, он был очень аккуратным и собранным человеком. Всегда наводил порядок, даже если ей звук пылесоса в моменте немного мешал…       …       …он — не унижал женщин. Не оскорблял её. Не любил ругаться.       …пытаясь перечислить все хорошие качества собственного супруга, Шинобу Каваджири оставалась в полной тишине собственных мыслей, оглушаемых только ударами глухого сердцебиения.       Когда она выходила замуж — она сомневалась. С одной стороны, страхи подкреплялись опытом прошлых неудачных отношений, да и убедительные аргументы неслись со всех сторон, сбивая ее и без того хрупкие возражения (да и то высказываемые разве что самой себе) — она так привыкла играть счастливую пару в глазах других, что и сама в это на время поверила.       К тому же, в её животе уже начинал пинаться ребенок, и свадебное платье некрасиво топорщилось на животе — оттого-то, наверное, она и не любила смотреть на фотографии со столь значимого дня.       …       Любила ли она вообще когда-то Косаку Каваджири?       А он её любил?       …пытаясь найти ответ на этот вопрос, Шинобу вновь и вновь перебирала в голове смутные остатки воспоминаний, как ребенок, пытающийся сложить домик из неполного комплекта кубиков: вот тот самый парк аттракционов, где они купили тематические ободки и даже сделали фото в будке, несмотря на то, что им было уже за двадцать, Хаято стерегла свекровь, а ноги у Косаку смешно торчали из-под занавески на улицу; когда автомат выплюнул полоску глянцевой бумаги, Шинобу взглянула на неё украдкой, и сердце неожиданно замерло на месте на пару секунд.       Её муж смотрел на неё очень нежно.       Или ей так показалось. Или в том месте, переполненном положительными эмоциями и детским восторгом, все обретало более привлекательные черты.       Кроме того, Шинобу периодически откапывала давнее-давнее событие десятилетней давности, когда впервые приготовила для жениха любимое блюдо: то была какая-то изощренная лапша, за которой нужен был глаз за глаз, как за беспомощным младенцем — устала она тогда жутко, но глаза Косаку на пару секунд сияли какой-то недюжинной благодарностью, и она с наслаждением смахнула влажные от пара кастрюли волосы с лица — еще и причитать даже не стала.       Юные и влюбленные были, наверное. Возможно.       Подобными моментами она и старалась жонглировать, как обезьянка в цирке, убеждая себя в том, что что-то еще можно наверстать и восстановить, а сама все реже стала ждать мужа к вечеру домой, забывала звонить ему в редких командировках и бежала к телефону больше из вины и приличия; годовщина свадьбы превратилась всего лишь в календарную отметку, а потом и вовсе лишилась всякой значимости — однажды Косаку про неё забыл, а она и не стала напоминать.       Секс с ним стал вызывать внутреннее отторжение. Не отвращение, но отторжение уж точно: таких мыслей Шинобу старалась избегать, убеждая себя в том, что какой-никакой супружеский долг у неё остался; но и муж не стал лишний раз к ней приставать.       Смутная благодарность за это в глубине души теплилась.       …конечно, определенные потребности у него существовали. Она их даже замечала.       Порою чувствовала вину за то, что не может на них ответить, порою перебарывала себя, прося выключить свет, якобы от стеснения — а на деле пытаясь стереть с лица проступающее «когда же это уже закончится?» и «не мог бы он как-нибудь побыстрее?».       А потом, наверное, попыталась отпустить и простить хотя бы себя. Она же не просто так не хотела: да, вначале немного смущалась, это правда; но после муж стал ожидать, что после того, как он вернулся домой и не сказал ей ни единого слова, кроме дежурных —       она с удовольствием ляжет с ним в постель только ради того, чтобы хотя бы там услышать ту любовь, с которой он произнесет её имя.       … налипшая иллюзорная грязь на коже и омерзение к себе того не стоили.       Она даже задумывалась, не случилось ли каких проблем по женской части из-за отсутствия всякого удовольствия: но нет, все анализы и результаты УЗИ были в норме. Она была в полном порядке — даже несмотря на подобное действие контрацептивных таблеток, которые должны были предотвратить совершение ещё одной ошибки. Либидо действительно было снижено, но это не значит, что оно исчезло абсолютно — по крайней мере, некоторые романы для одиноких дам, что она покупала украдкой, доказывали этот тезис.       Шинобу решила зайти с другой стороны. Где-то между бесконечными колонками для домохозяек о том, как правильно готовить овощной бульон и накрывать на стол, таились и советы от какого-то психолога: даже номерок был украдкой вписан где-то нижним колонтитулом, и, пусть она и не решилась позвонить, на какие-то меры газетные вырезки девушку все равно подтолкнули.       Выдумывать совместные активности: она попыталась завлечь его просмотром какого-то сериала, и пусть вначале они действительно проводили так время вместе, спустя пару сезонов супруг начал почти равнодушно вглядываться в экран, а однажды и заснул вовсе.       Хорошо.       Есть и другие варианты. К примеру, посетить какой-нибудь местный ресторан…       …где Косаку будет отвечать на какие-то рабочие сообщения, неторопливо щелкая по кнопкам, а ей придется для окружающих изображать хотя бы какую-то занятость, чтобы они не подумали лишнего. Налить себе воды, неторопливо глотнуть, порыскать в поисках бальзама для губ в сумке, отлучиться в уборную — дотянуть бы только до того момента, когда на столе наконец окажется еда.       …попытки привлечь его внимание обернулись обидой и разочарованием, а те превратились в раздражение и сухую, до скептичного прицокивания языком, злость.       Нельзя было обвинять её в том, что она не пыталась: она ещё как пыталась! Пыталась выдумать какие-то совместные активности, которые рекомендовали вечно трещащие телеканалы, выуживала из подписных журналов советы якобы экспертных психологов; пыталась и мягко подступаться, и манипулировать тоже пыталась, только никакого стабильного успеха все её усилия не возымели. Может, у нее не хватило воображения, может, сноровки — вот той самой мягко-коварной женской сноровки, которой обладали умелые соблазнительницы, что знали, как дергать за ниточки.       Может.       Больше всего бесило то, что Косаку даже обвинить было толком не в чем! Когда она мельком упоминала какую-то бытовую неурядицу подругам, те тотчас же начинали делиться куда более страшными историями, а некоторые и вовсе отпускали сомневающимся тоном не самые приятные комментарии. Дескать, ну и что, что он ни разу не побеспокоится, как твои дела, Шинобу? Во-первых, после тяжелого рабочего дня устал, не со зла это; а что у тебя за дела такие, Шинобу, только дома с ребенком сидеть — и все аргументы, наверное, имели какую-то почву, кроме одного.       Она не была избалованной. Она просто хотела быть любимой, и, наверное, того заслуживала.       Ведь когда — а этот эпизод в память особенно въелся, как лимонное пятно — в мраморную столешницу, — ведь когда они вместе сидели в гостиной, а Косаку выкрал у неё стул из-под ног, чтобы присесть самому и опять читать свои бумажки —       она не стала дожидаться, что он встанет и принесет ей новый. Она не стала ожидать, что он о ней позаботится, ведь сама в это уже не верила: все вот эти красивые истории о любви, что мелькают на больших экранах и страницах книг —       это всего лишь выдумка. Она прекрасно знала, — не понаслышке! — о судьбах десятка несчастливых пар. Она видела их собственными глазами! А те, кто рассказывал про собственное благополучие, вполне могли лгать ради одобрения общества —       и все же. И все же, когда она, одной рукой едва-едва волоча этот несчастный стул, избив себя, дверные пороги и парочку стен, Косаку все-таки обратил внимание на шум и оторвался от своих забав, проронив тихое и невозмутимое: — В следующий раз позови меня, я все сделаю.       …она хотела даже улыбнуться. Она бы даже улыбнулась бы, если бы он, кивнув куда-то в сторону, не добавил: — Не хочу, чтобы на мебели появлялись трещины.       …       . . .       Она согласно и молча кивнула, плюхнувшись на диван и попутно закидывая на принесенный ею же стул ноги.       Вот — как.       Мебель, разумеется, куда важнее… ее самой.       Да, вправду: от мебели была только польза, в то время как от склочной, вечно недовольной и о чем-то тревожащейся жене — и вред тоже. Она даже со столиком в гостиной не могла посоревноваться: от столика-то никакого вреда не было, в отличие —       на грудь как будто бы скинули двадцатикилограммовую гирю, как с национальных спортивных соревнований, и ни вдохнуть, ни выдохнуть Шинобу какое-то время не могла. Будто бы сама попыталась удушиться, пока мозг инстинктивно не заставил расправить крылья легких и проглотить немного воздуха.       Она не хотела плакать. В глазах что-то чуть покололо, будто соленый прибрежный ветер засыпал туда немного песка, но слезы даже и не думали подступать.       Такое случалось не в первый и не в последний раз. Такое случится и в будущем.       …у нее не хватало смелости уйти, и Шинобу не взваливала ответственность целиком на своего супруга — процентов на восемьдесят, наверное, сваливала, но —       и сама она была повинна в том, что никогда бы не осмелилась произнести тех самых слов. Боялась потерять хотя бы какую-то толику комфорта, раздумывала над тем, как будет жить и чем будет зарабатывать после развода, что же будет с Хаято, ведь он еще совсем-совсем школьник —       и все, на что могла рассчитывать Шинобу Каваджири — так это на рождение собственного безразличия. Она страстно хотела, чтобы вся обида, боль, раздражение, гнев, сожаление — чтобы весь этот эмоциональный мусор задушился хладнокровными руками равнодушия, выбросился в сточную канаву, просто-напросто исчез, уступив место полнейшей отрешенности.       Если все это сгинет, то она сможет спокойно и безучастно выполнять все присущие супруге обязанности. Перестанет ершится, насмехаться, вступать в какие-то бесчисленные мелкие склоки: даже существенных конфликтов у них уже более полугода не было, и, даже если Косаку и мог воспринимать это как положительный сигнал —       Шинобу молилась только о том, чтобы это оказалось предзнаменованием исполнения её мечты.       …быть может, он тоже считывал её остывание. В любом случае, он не предпринял совершенно никаких действий, чтобы его предотвратить.

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      Впрочем, даже думать о супруге она бы столько не стала, если бы не недавнее…происшествие.       Наверное, можно назвать это происшествием?       Утром в пятницу Косаку, как ни в чем ни бывало, вышел из дома, даже толком с ней не попрощавшись: в какой-то момент она перестала готовить для него завтрак и бенто на ланч, а он и не стал возражать, поэтому и поводов для диалога никаких не было —       сказал краткое «я пошел» и был таков.       Хотя бы какое-то обещание исполнил.       Слава Богу, мысленно бросила Шинобу. Ещё целые выходные в его присутствии пережить — хотя, что уж там, можно и выйти прогуляться, заглянуть в торговый центр: даром, что на витрины можно разве что издалека поглядеть. Несмотря на хороший университет и перспективное прошлое, будущее у Косаку вышло — такое себе. Сомнительное. Денег на то, чтобы оплатить аренду этого вшивого домика у него не было, что уж там говорить про подарки нелюбимой жене. Обойдется цветочками на Белый день и день рождения.       Время протекло в блаженном одиночестве, пока Хаято возился с чем-то в своей комнате, слишком быстро: вернулся Косаку — в целом, таким же, как и обыкновенно. Внешне, по крайней мере. Она и не думала даже бровью повести, нарочно подсунула дешевый покупной рамен, рассчитывая если уж не удовлетворить собственную глубокую обиду, то хотя бы немного посмеяться —       и тот, кто в последний раз на её памяти брал нож только для того, чтобы срезать какую-то этикетку — начал готовить.       Не только для себя. Для нее — тоже.       …никогда ранее ничем необычным Косаку на её небольшие издевки не отвечал. Шинобу только глубже убеждалась в бесхребетности собственного супруга, а может, ждала, что тот наконец сорвется и даст ей вменяемый и объяснимый для остальных повод уйти —       но он ни сделал ни того, ни другого.       Ещё и вино разлил по бокалам, что тоже появлялось у них в доме только по праздникам, да и то, чисто символически — и пошел стричь ногти.       Ей будто бы мозг вывихнули.       Конечно, в последнее время и она сама стала несколько злоупотреблять алкоголем: не то чтобы напивалась до беспамятства, нет, ни в коем случае — но слишком уж часто тянулась к бокалу уже на протяжении последнего года как минимум. Он стал дежурным спутником неуютных вечеров в одиночестве и помогал утолить горечь, остававшуюся после очередной неудачной попытки в диалог —       но ее супруг почти никогда к ней не присоединялся.       …оставаясь крайне малословным, Косаку все равно чем-то отличался от привычной версии себя. То ли на работе его так шандарахнуло, то ли молния ударила, то ли старая табличка, подвешенная за красную веревочку в горном храме, наконец вспомнила о своем существовании и решила исполнить загаданное — вне зависимости от причины, Косаку вел себя — необычно.       Кто-то бы сказал «странно», но нет, нет — необычно.       Шинобу погипнотизировала его глазами с добрых двадцать минут, и он, по привычке, не шелохнулся — но что-то неверебально-невизуально-неуловимое в нем переменилось.       Да даже молчал он по-другому!       И вот как такое объяснить?       Лишний раз она решила не обольщаться: около-подобное уже происходило. К примеру, когда у Косаку на работе выдался не самый удачный корпоратив — место оказалось с одними закусками, зато с большим ассортиментом выпивки, — и, видимо, подливая начальнику, ее супруг и сам захмелел и полез как-то обниматься, мямлил какие-то, вроде бы, даже почти милые вещи —       или милым был его образ, вернувший её в более свободные и светлые времена, когда она еще не была обременена браком и ребенком. Когда можно было посмеяться, наблюдая за не рассчитавшим меры одноклассником на выпускном, когда можно было прогулять последнюю пару в колледже, собравшись с подружками в кофейне и заказав самый-самый сахарный и сладкий кофе с целой горкой взбитых сливок, по которым спускался липкий карамельный сироп —       возможно, растратив свою молодость за бесценок, она не столько пыталась её восполнить, сколько вымещала обиду на сыне и муже. Возможно, она тоже была по-своему неправа. Возможно, она и вовсе была — так себе человеком.       Но у нее было достаточно поводов для оправданий, и всех их Шинобу находила весьма валидными.       Пожелав мужу спокойной ночи, она легла в постель первой, сквозь полуприкрытые глаза наблюдая за тем, как он чрезвычайно медленно выбирает зубную щетку.       …зачем-то и вовсе взял её — чуть помявшуюся, зеленоватую, с прозрачной крышечкой сверху.       Верно, скорее всего — попросту немного напился.       …       …на следующий же день она отругала его за позабытое окно, полностью проигнорировав то, что муж находился в душе: вместо того, чтобы слегка помрачнеть или молча кивнуть, швырнув в нее абсолютно безэмоциональным «извини», Косаку задержался на ней пристальным взглядом и каким-то замедлившимся, глубоким и низким голосом уточнил, что ошибся и «подобного больше не повторится».       Она приоткрыла рот, желая добавить еще каких-нибудь возражений, но кошка, взятая на руки, начала царапаться ещё сильнее, и Шинобу Каваджири мягко прикрыла дверь ванной, размышляя, всего ли мышцы её мужа выглядели — подобным образом.       В целом, у него было достаточно собранное и подтянутое тело — хотя бы за что-то стоило отдать должное, — но они — они — в общем! Были какими-то другими, будто бы после работы он успел ещё и заглянуть в зал и хорошенько потренироваться.       Или ей просто показалось.       Не так уж и часто за последние месяцы она видела своего супруга обнаженным, так что, справедливости ради, что-то в нем и могло поменяться.       Оставалось только в задумчивости чесать затылок, чувствуя, как накатывает нарастающая усталость и дрема, и, так и не придя к какому-либо логичному выводу, Шинобу приняла единственно верное решение: приготовить себе что-нибудь бодрящее и питательное.       К примеру, чашечку кофе.       Дотянувшись до жестяной банки с пестрым, кричащим логотипом, Шинобу на мгновенье замедлилась и задумалась, подсознательно размышляя над тем, стоит ли ей достать и вторую кружку —       но, помотав головой, остановилась на привычной рутине и ссыпала лишнюю чайную ложку порошка обратно в емкость.       Возможно, столь кардинальная перемена была лишь вопросом одного дня, и вскоре она вновь встретиться со столь же неизменным кирпичом на месте лица собственного супруга.       Все вернется на круги своя, как и должно быть. Как следствие —       ей не стоит снова пытаться и не стоит на что-то надеяться.