machine guns ready to go

      Настал этот день — почти что Судный. День — арендной и квартплаты.       Во-первых, разумеется, он не догадывался о том, что дом семьи Каваджири — съемный. Бланки за оплату электроэнергии, воды и какие-то жилищно-коммунальные сборы сомнительного назначения и еще более сомнительной направленности, конечно, в почтовом ящике обнаружились, но никакой договор об аренде в качестве национального достояния на стену никто здесь, увы, не вывешивал.             Помимо этого, его даже не хранили в привычном для этого месте: в каком-то забитом доверху ящике стола, который бы выдвигался через силу; в пузатой папке с остальными документами, в том числе и потерявшими свою всяческую актуальность, — да даже используй они этот несчастный договор в качестве обеденной салфетки, вышло бы многим лучше, чем сейчас.       Косаку Каваджири хранил эту бумажку в сейфе. Именно там он хранил и свои незначительные накопления.       От такого болвана, как Косаку, можно было ожидать присобаченную прямо к этому же сейфу бумажку с код-паролем — но даже тут ныне почивший супруг умудрился опростоволоситься.       Конечно же, он рассчитывал на свою гениальнейшую память и прочие несуществующие достоинства.       Конечно же, Кира Йошикаге оказался в ситуации, где чья-то безответственность и наплевательское отношение к окружающим постепенно заводили его в могилу. И нет, дело было совсем не в том, что гражданин Каваджири должен был милостиво оставить грабителям дополнительные подсказки, хотя ума бы у него на это хватило — но хотя бы собственной жене он же должен был сообщить свой дурацкий код?       А если бы он попал в больницу, оказался без сознания, а г-же Каваджири нужно было бы оплачивать счета? Какое — дивное счастье, — что в таком положении этот неуважаемый гражданин больше не окажется.       Он буквально спас его от столь печальной участи.       Великолепно.       …       Тем не менее, никакая, и даже самая мрачная сатира не смогла бы вытащить нынешнего «Косаку Каваджири» из той ситуации, в которой он вовсе не хотел оказываться.

═══════ ◁ ◁ ◁ ═══════

      Он ненавидел бесцеремонных гостей. Ему хватило недавней парочки, после которой, как казалось, весь дом пропал нафталином — в его доме гостям было не место.       Порою некоторые навязчивые коллеги, особенно распутные девицы, напрашивались туда с вызывающей бесцеремонностью. Они прямо-таки лезли под руку, неприятно прислоняясь разными частями своего тела, и, пригибаясь и как-то изворачиваясь, округляли свои глаза и корчили странные рожи, делая голос тоньше и выше.       На отказ они надували губы и сводили брови домиком, настолько нарочито и театрально, что вежливо и непринужденно улыбаться им в ответ было практически непосильной задачей.       Однажды, помнится, ему все-таки пришлось поддаться. Не потому, что он бы не смог деликатно — конечно же, деликатно, — переспорить, нет, даже не переспорить, а переубедить особо наглых личностей, — вовсе нет. Лишь потому, что N-нный по счёту отказ вызывал уже не просто искривлённые лица, а явственные подозрения.       Они читались в выражении их губ. В том, как прищуривались глаза, словно пытаясь рассмотреть за фасадом что-то потаённое; в том, как одна из них — невысокая рыжеволосая, из службы поддержки, — наклонялась к своей товарке и начинала что-то нашептывать на ухо.       Ему не нравились сплетни. В целом, они нисколько не задевали ни честь, ни достоинство Йошикаге, так как были весьма далеки от истины, а сам он был далёк от того, чтобы принимать во внимание чье-либо мнение — но сплетни порождали обсуждения, а обсуждения порождали нечто куда более опасное.       Интерес.       Люди, чья собственная жизнь им претит до невозможности, обожают совать свой длинный нос в чужие дела. Они городят такие небылицы, одну за другой, — что иные, более доверчивые и простодушные (или же такие же лживые и прогнившие), — начинают подхватывать эти истории даже невольно. Из немного закрытого, но весьма дружелюбного коллеги он мог превратиться в домашнего тирана, законченного отшельника, тайного маньяка, продавца веществ или кого ещё похуже — в общем, щедрого одаривания подобными и не только титулами Кире хотелось всеми силами избегать.       Поэтому однажды неприкосновенность его дома осквернили. В тот день даже пришлось попрощаться с одной из подруг: она ещё не успела начать разлагаться, и даже эффектный маникюр «под зебру» сохранялся на ней в безупречном виде.       Это было трагичной потерей.       Тем не менее, обеспечившей ему еще пару лет безоблачной жизни — насколько то было возможно в текущих условиях, когда последняя собака — и та пыталась ему подгадить.       И если появление на пороге «собственного дома» четы Каваджири-старших он стерпеть еще как-то, скрипя зубами, смог — то незапланированная явка какого-то сморщенного деда лет пятидесяти стала последней каплей.       Эта женщина, воззвав к нему снизу, заставила спуститься на первый этаж прямо в разгар тренировки чьей-то бездарной подписи. Не стоит даже и говорить о том, с каким внутренним недовольством Кира Йошикаге встретил супругу, тотчас же ринувшуюся активно и нервозно жестикулировать.       Что она хотела — из этого представления было понять невозможно, однако назойливо трезвонящий дверной звонок внес немного ясности в эту ситуацию. Хаято, как и полагается этой мелкой крысе, на весь гвалт даже не дернулся и продолжил ныкаться у себя в комнате.       Снести, что ли, ему дверь… В дисциплинарных мерах. Убедить Шинобу в том, что нынешние ученые, педагоги и прочие растратчики государственного бюджета крайне рекомендуют переселить мальчика на открытое пространство, к примеру, в гостиную; а ещё лучше — перевезти вместе с матерью в отдельную пристройку.       Скажем, в подвал.       Просторное — и с недавних пор, весьма чистое место.       Кое-как удовлетворив разочарование подобными размышлениями, Кира Йошикаге с неохотой открыл входную дверь, успев набросить на себя сдержанное подобие гостеприимного выражения лица. — Доброе утро, Каваджири-сан! — мерзотно-высоким голосом задребезжал вошедший карлик, сняв свою пропотевшую кепку и обнажив заблестевшую залысину. — Доброго вам дня! Очень рад, что успел застать вас до работы…       Веки медленно закрылись, и, как бы Йошикаге не хотелось оставить их в том же положении и отправиться досыпать законные два часа, пришлось глаза вновь открыть. — Понимаю, все это очень неожиданно, — продолжал трещать незнакомец, измяв свою фуражку сальными пальцами, — но все из нас совершают ошибки, правда ведь? Вот и мне пришлось оступиться, но всё только потому, что —       «Вы, грёбанные паразиты, уже второй месяц не платите за жилье!» — вот что проорал ворвавшийся к ним старикашка.       У старикашки, помимо визгливого голоса и вызывающего отвращение вида, была еще одна особенность.       Как только он начинал орать — он плевался.       Кира Йошикаге хотел бы никогда не узнавать об этой способности.       Он вообще, в целом, хотел бы никогда не видеть больше этого получеловека, и — боже, он был готов это обеспечить, даже поступившись некоторыми принципами.       Это пятно на рубашке, ниже и правее воротника, — это влажное пятно, на которое ему не хотелось смотреть, но которое попало в его поле зрения, — это пятно вызвало у него почти механическое подёргивание уголка рта в сторону.       Кира Йошикаге закрыл глаза для того, чтобы хотя бы на мгновенье избавить себя от вида всех — и всего, что в текущий момент происходило в доме Каваджири.       Это — было — демонстрацией высочайшей степени толерантности. Иначе говоря, только что он защитил одного старика из Морио от заждавшейся его гибели.       Ведь — совершенно — необязательно было уничтожать тело полностью. Куда легче, пусть и куда менее приятно, — совершить небольшое, почти хирургическое вмешательство в мозг.       Или в сердце. Господи, да кого удивит сыгравший в ящик сварливый дед?       «К нам нагрянет скорая, и начнутся очередные разбирательства», мысленно проговорил Кира Йошикаге, и для надёжности повторил это ещё несколько раз.       «В дом Каваджири нагрянет скорая», оперативно исправилась формулировка. — Дорогой, — излишне приторно-вежливым подозвала его Шинобу, успевшая зашкериться где-то на лестнице, — давай поскорее принесем этому господину деньги. — Поторапливайтесь! — вторил ей этот вторженец, распыхтевшись до покраснения. — Несите наличные, банкноты, монеты, что у вас там есть!       …он бы с удовольствием показал бы ему, что у семьи Каваджири имелось в арсенале, но вместо этого — вместо этого «Косаку» как можно незаметнее вдохнул, скорчив уголки рта в пародию на улыбку.       «Супруга», будто бы не решаясь, протягивала к нему ладонь, то ли намереваясь ухватить его за руку, то ли за рукав — избежать этого пренеприятнейшего маневра удалось, едва ли не вжимаясь плечом в стену. Они проследовали до самого верха, пока Шинобу продолжала бормотать что-то успокаивающее разбушевавшемуся арендодателю.       Всю её любезность как водой смыло, как только они скрылись на втором этаже: нисколько ни стесняясь, эта женщина начала мягко подталкивать его в спину, а потом и вовсе схватила за предплечье и, распахнув дверь, ткнула свободной рукой в какой-то пыльный угол. — У нас же есть около ста тысяч йен? — то ли спросила, то ли выдвинула претензию «супруга», наконец выпустив его из своей собачьей хватки. — Те, что остались после оплаты обучения Хаято?       За обучение этого шкета еще и приходилось платить?.. — И после выплат за новую машину, — судя по тону, это уже точно было персональным выпадом в сторону Косаку Каваджири.       «Супруга» сложила руки под грудью и насупилась, а затем произнесла одни из самых страшных слов за всю его жизнь.       «Ну же!» требовательно провозгласила Шинобу. «Открывай сейф!».       …да.       …Сейф.       Конечно же. — Хочешь, чтобы я открыл его? — переспросил Кира Йошикаге, и тотчас же ощутил неприятный укол уязвленной гордости.       Конечно же, именно этого она и хотела. Что за дурацкий вопрос?       Нахмурившись и что-то пробухтев, Шинобу его очевидную догадку подтвердила.       Сейф, как назло, был с поворотным кодовым замком. Если бы механизм был иным — по крайней мере, в этом Йошикаге активно убеждал себя же, — разумеется, он бы расправился с ним на раз-два. Достаточно было бы одной небольшой бомбы, а повреждение замка можно было списать на изношенность — даже если бы хранилище было куплено совсем недавно, можно было бы посетовать на некачественного производителя, — если бы замок был цифровым, проблем бы совсем не возникло, все было бы хорошо, если бы ему хотя бы немного повезло, —       но что делать с этой махиной — «Косаку» не имел ни малейшего понятия.       Достать деньги при помощи стенда? Было бы, несомненно, славно — но, скосив взгляд, Кира Йошикаге обнаружил, что его новоприобретенная супруга продолжает стоять над душой и вряд ли оттуда в ближайшее время сдвинется. — Ты чего застыл? Неси ему уже деньги!       Нерешительно потянувшись ладонью к механизму, Йошикаге замедлился и так и замер с зависшей в воздухе рукой.       …       …насколько неестественным для Косаку Каваджири будет — скажем, забыть этот чертов пароль?       …       Это вызовет слишком много подозрений?       …       Она точно о чем-то догадается. Если не догадается, то задумается, а если не задумается — да даже такая неодарённая умом личность, как Шинобу, наверняка всё-таки заподозрит неладное, поэтому —       сжав чуть взмокшие ладони, Кира Йошикаге поднялся, и, избегая взгляда своей «супруги», спустился обратно к невысокому мужичку, продолжавшему что-то орать про свои несчастные деньги.       Слова растворялись в воздухе, не долетая ушей. — Приношу свои извинения за ожидание, — ровным голосом сообщил «Косаку Каваджири», неторопливо минуя последнюю ступеньку. — Понимаете, в нынешнее время деньги не так уж и просто достать…       Потный карлик едва не взорвался — жаль, действительно жаль, — едва не взорвался от очередного приступа своего трясучего гнева, размахивая руками и тыча куда-то в сторону, лопоча что-то про кота — какого из тех, которого беспрестанно притаскивала его любвеобильная жена?.. — в общем, представлял из себя весьма отталкивающее зрелище, от которого следовало бы как можно скорее избавиться. — Прошу, поймите правильно, — не сменив тона, продолжил «Косаку Каваджири», заводя руку за спину, — когда я говорил о деньгах, я имел в виду лишь то, что у нас сейчас наличными с собой всего лишь полмиллиона йен.       Вытянувшееся и полное недоверия лицо этого паразита хотя бы немного скрасило происходящее. — Этого должно хватить за — этот месяц и следующий, верно? — Два следующих, Каваджири-сан, — пролепетал человечек в излишне длинной и помятой зеленой рубашке, и глаза у него жадно заблестели.       «Косаку Каваджири» с легкой и беззаботной улыбкой протянул ему деньги, которые только что выкрал из сумки арендодателя при помощи Killer Queen.       Дальнейшие речи этого проходимца его мало волновали. Денег оказалось чуть больше, чем он успел прикинуть навскидку — что ж, значит, семья Каваджири проживет ещё три месяца безбедной жизни.       В конце концов, Шинобу все равно придется на чем-то зарабатывать в дальнейшем.       …возможно, придется.       Возможно, придется избавить её от этой печальной участи, ведь —       за все время разборок он ощущал на своей спине её пристальный взгляд.       Даже когда этот невыносимый источник шума наконец покинул этот проклятый дом, его «супруга» продолжала просверливать в его спине огромную дырку.       Разворачиваться и смотреть ей в глаза и вовсе не хотелось, ровным счетом как и отвечать на какие-либо вопросы: да, черт возьми, он нашел эти деньги в кармане, а взял их — м-м-м, с премии на работе. Не говорил — не говорил потому, что хотел сделать ей сюрприз. Не взял из сейфа — не взял из сейфа, потому что — потому что там же оставил ей ещё один небольшой подарок, и не хотел портить… ещё один сюрприз. Верно.       Если он достаточно её умаслит — эта стратегия может и сработать, а надоедливого мальчишки рядом не было, и оставалось лишь надеяться на то, что у его болтливой мамаши был не настолько развязан язык, и —       что — что с ней, собственно говоря, происходит?       Покраснев и приложив руки к груди, Шинобу вжалась в стенку и ладони у нее, как казалось издалека, слегка подрагивали. Женщина продолжала смотреть на него с лестницы, словно не решаясь спуститься, и наконец приоткрыла губы. — Т-ты — ты ведь украл эти деньги? — спросила его Шинобу Каваджири.       …       …нет?       …       То есть — да, да, конечно, и врать в данном случае, пожалуй, было бесполезно — но ведь Шинобу явно не из тех, кто побежит закладывать своего супруга в полицию?       Верно?..       Ощутив переполняющую легкие тяжесть, «Косаку Каваджири» не издал ни слова.       Ладони начали вновь неприятно чесаться и потеть, и свинцовый узел завязался вокруг горла — короткое «да» без объяснений, «мне пора» следующим, — или, или, скажем, «о чем ты говоришь? Шинобу, дорогая, ты, верно, больна», или —       …ему послышалось.       Ему послышалось, или она — она сказала «это так романтично?»       …       …больная на голову дамочка.       …нет, абсолютно больная на голову дамочка. Кому — кому в здравом уме может прийти подобная мысль после увиденного?       Похоже, смутившаяся собственного же поведения Шинобу, ещё больше покраснев, приоткрыла рот и всё так же не сдвинулась с места — поэтому Кира Йошикаге принял наиболее рациональное и оптимальное из всех доступных решений.       Отступление. — Мне пора на работу, — абсолютно деревянным голосом уведомил он, медленно поворачивая голову в сторону выхода, и размеренным шагом удалился.       Дверь закрывалась за ним страдальчески медленно и скрипуче.

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      Шинобу Каваджири слегла с болезнью. Было ли это следствием пережитого стресса — или же того, что она постоянно лежала прямо под кондиционером, продолжая сетовать о том, как ей жарко — известно, пожалуй, одному лишь господу Богу.       Госпожа Шинобу Каваджири поутру следующего дня почувствовала неприятное покалывание в висках: стоило ей подняться на ноги, как дискомфортное ощущение прострелило ей череп насквозь, и, застонав, женщина тотчас же рухнула обратно в постель.       Мужа рядом уже не было: он отправился на работу, а ей следовало бы отправиться и добыть себе какое-никакое пропитание и пару — нет, даже тройку, — таблеток.       С трудом доковыляв до кухни при помощи перил, Шинобу, пробиваемая легким ознобом, чихнула прямо в открытую дверь холодильника и поморщилась: внутри скорбно слиплась фунчоза, в которой плавали крошки жареного яйца; два пожухших перца закатились в самый край нижнего ящика, а от куриной грудки, оставленной на ночь в маринаде, как-то подозрительно пахло.       Прикрыв веки, хозяйка дома Каваджири попыталась задействовать все свои умственные способности для того, чтобы сварганить что-то на обед для Хаято из этого скромного набора. Мозги работать все отказывались, и вместо списка рецептов перед глазами стояла полнейшая черная пелена.       Хлопья. Нет, хлопья — это на завтрак и вообще не полезно. Рис? Рис можно положить в рисоварку, но перед этим его нужно будет промыть как следует; нет, у неё точно должно было быть что-то заготовлено в морозильной камере.       С трудом вытащив ящик из ледяных оков и усыпав пол тотчас же тающими снежинками, Шинобу водрузила на стол покрывшийся инеем контейнер с короккэ и стряхнула со спального платья остатки льда. К тому времени, как Хаято вернется со школы — это безобразие уже успеет кое-как подтаять, и пусть лучше было бы разогреть их в духовке, минута терзаний в микроволновке от руки её сына им сильно не повредит.       В течение оставшегося получаса, пока Шинобу ещё могла держаться на ногах, из холодильника оказались выужены мини-сосиски, тотчас же отправившиеся в кастрюлю — возможно, она их даже немного пересолила, но а-ля милая нарезка на осьминожек должна была ситуацию немного приукрасить.       Морские существа больше напоминали что-то раскуроченно-лавкрафтовское, но Хаято привередничать не станет.       Удручённо и очень громко вздохнув, будто бы кто-то мог её оттого услышать и пожалеть, Шинобу Каваджири переползла в прихожую к аптечке: недавно её супруг разбирал её, и, верно, оставил где-то в удобном месте, и —       глазам Шинобу предстал полупустой контейнер, к стенкам которого одиноко липли коробочки с пластырями. Где-то на дне болтался сироп от горла, скрученная в жгут марля и новые таблетки от бессонницы, а ещё — излишне много антисептиков. Раз, два, три — целых три спрея и один гель для рук.       И ни единого признака болеутоляющих.       Простонав что-то очень возмущенное и нечленораздельное, госпожа Каваджири сползла на пол, и, осев там на добрых пять минут, тупо упиралась лбом в полку, собирая мысли в кучу. Перетерпеть болезнь в постели до прихода мужа ей показалось решением куда более рациональным, чем попытка дотащить собственную тушу до ближайшей аптеки.       С трудом и не с первого раза приподнявшись, Шинобу кое-как доковыляла до постели и благополучно отключилась на ближайшие четыре часа.       Проснулась она в уже зашторенной комнате, с погашенным светом — она совсем запамятовала об этом, а когда легла, кажется, просто накрыла голову подушками и чудом не задохнулась; рядом стоял стакан с пузырящейся минеральной водой и парой таблеток на сложенной треугольником салфетке.       Без лишних раздумий Шинобу их проглотила. Сильная головная боль отступила, но ей всё ещё было то ли жарко, то ли холодно — не хотелось высовывать из-под одеяла ничего ниже шеи, да и глаза стягивала какая-то песочная сухость. Вытерев тыльной стороною ладони нос, от нечего делать Шинобу изничтожила ту единственную салфетку, что ей совсем не предусмотрительно оставили, и запрокинула голову назад, рассматривая бежевый потолок.       Почему они вообще выбрали такой скучный цвет для потолка? Наверное, ей бы больше понравился синий. Да, синий, синий или голубой, как небо — хотя, говорят, от таких цветов становится очень грустно.       Наверное, это неправда. В любом случае, госпожа Каваджири не смогла бы ни подтвердить, ни опровергнуть такие суждения: потолки у неё в доме были бежевые, а грустно ей было от того, что муж за ней совсем не ухаживал.       Нет, нет, он делал достаточно — ровно столько, сколько делает бесплатная медсестра в какой-нибудь пригородной больнице, где кроме тебя, пациентов ещё пять-шесть как минимум: приносил лекарства, измерял температуру, бесцветным голосом желал скорейшего выздоровления и уходил так быстро, будто взаправду боялся подхватить от неё какую-то заразу.       И ведь какая разница — всё равно в одном доме были; раз уж сразу не заболел, значит, пассивно протекает или вообще с иммунитетом, — но Косаку Каваджири нес свой супружеский долг так, будто бы тот был непосильным крестом.       «Долгом». Он и был «долгом»: не чем-то, происходящим из любви или заботы, а рождённым исключительно нежеланием чувствовать вину и нести дальнейшую ответственность — сама Шинобу, может, и предполагала, что в её рассуждениях есть какая-то толика нелогичности, но интуитивно чувства супруга прекрасно понимала.       Лучше разобраться с ней сейчас, чем запустить болезнь и выслушивать дальнейшее нытье — вот так, наверное, он думал. Лучше она выздоровеет и перестанет все часы бездельничать и липнуть к нему со своими предложениями — чем терпеть болтовню Шинобу на протяжении всего вечера.       Он её слушал. Не садился рядом, пока она не просила, но зависал над постелью с таким видом, будто вот-вот сорвется и убежит прочь; не смотрел на неё, а глядел на часы, на дверь, на её укутанные под двумя слоями одеяла и пледа ноги; неслышно и незаметно вздыхал, но было видно, как мельком приоткрываются точеные губы.       Она и сама переставала считать его родным и близким в такие моменты. Смешно, но Шинобу Каваджири действительно «не представляла жизни без своего мужа» — просто не всегда в такие фразы вкладывается романтическое значение.       Возможно, инвалид точно так же не может представить свою жизнь без коляски.       Что-то хорошее и давно забытое растворилось во взаимных претензиях и неудовлетворенностях, которые им так и не суждено было уладить. Даже то хрупкое равновесие, что зародилось недавно, под гнетом болезни стало казаться Шинобу каким-то миражом, эфемерным мгновением, которое пройдет ровно в тот же момент, когда она в него поверит.       Так уже случалось. В их семейной жизни были и белые полосы; были и дни, когда она даже задумывалась над новым меню на целую неделю, над поездкой или совместной прогулкой в город — правда, задумывалась она над такими вещами куда чаще, чем реализовывала их на самом деле.       Вот и сейчас, возможно, изменения мужа вновь пройдут — пройдут, быть может, с наступлением её болезни… В конце концов, он уже начал вести себя, как обычно. Даже не пришел проведать, если не считать необходимых таблеток!       Конечно, совсем недавно — буквально вчера! — он сделал совсем уж невообразимое; совершил поступок, о котором она говорить могла лишь про себя и с нервным придыханием, но —       был ли этот поступок действительно таким, каким показался ей вначале?       Да, несомненно, Косаку позаботился о своей семье, пусть и достаточно специфическим образом: ей, возможно, померещилось, но — но как померещиться-то могло, что — что он украл, украл деньги у господина Мацумото!       И даже не объяснился. Не поделился своим планом с ней, с — с собственной женой! — с самым близким человеком (по идее!), который должен был у него быть!       Да, вначале она ужасно испугалась — и удивилась, а потом и — и о том, что было потом, говорить было попросту неловко и немного стыдно.       Просто это было очень — очень неожиданно. И захватывающе. Как будто бы после этого, собрав все пожитки, он украдёт собственную жену куда-нибудь в Сицилию вместе с ребёнком, и там они сменят имя и — и чуть-чуть внешность? — и заживут на теплом солнечном острове.       …       …да, очень уж глупое и наивное у неё было воображение. Скорее Косаку сбежит самостоятельно, и не куда-то в Италию, а просто в соседний провинциальный город, и даже фамилию менять не станет. Заведёт там себе новую, не такую бестолковую и странную семью, и будет жить припеваючи.       От столь тоскливых мыслей Шинобу захотелось заплакать, но слезы вообще ни в какую не захотели наворачиваться, что расстраивало ещё больше. Чуть надув щёки и медленно выдохнув из легких весь воздух, женщина кое-как дотянулась до нижней полки прикроватной тумбочки и вытащила оттуда потрёпанный классический роман, за который она бралась уже раза три, но никогда не доводила до конца.       Что-то про курортную интрижку, или она так это поняла: какое-то очень долгое вступление и излишне детальное описание какой-то роскошной пары на каком-то роскошном берегу, причем со стороны рассказчика — в общем, очень длинная, запутанная и затянутая история вместо обожаемой ею легкой романтики.       О своих читательских привычках Шинобу рассказывала крайне мало: рассказывать было, по общему счету, некому; а во-вторых, все эти книжонки считались ширпотребными и не очень-то и глубокими. К тому же, наверное, в её возрасте было уже постыдным поглощать сказки про школьную первую любовь.       Было в этом просто что-то — счастливое и невинное. Прямо как ей хотелось.       К счастью, в этот момент у неё была в руках не романтическая история, а эта заумная книженция: внезапно навестивший её супруг, зачем-то возложивший на тарелку влажное полотенце, немного оторопело оглядел её учёный вид и окончательно пересек порог комнаты только после того, как она разрешила ему это сделать кивком. — Тебе лучше оставаться в постели, — с нотками осуждения в голосе посоветовал ей Косаку, и Шинобу демонстративно закатила глаза. — Даже и не думала подниматься, — буркнула она, картинно хлопнувшись затылком о подушку и откинув книгу куда-то в сторону. — У меня и без того раскалывается голова. — Я принесу тебе ещё таблеток через два часа.       Ну вот. Одно и то же. Ему было бы легче влить в её горло ещё одну дозу только ради того, чтобы она перестала отравлять своими страданиями его будни — но нет, это не советуют врачи и министерство здравоохранения, а потому он не возьмет такой грех на душу — но вот оставить болеющую жену одну?       Запросто.       От полотенца Шинобу увернулась, мягко, но настойчиво отодвинув его рукой; Косаку посмотрел на неё с некоторым непониманием, но возражать не стал.       Просить о внимании было постыдным. После визита мамы ей стало совсем худо, и пусть муж сказал немного приятных фраз, гадостное ощущение никуда не делось — после этого он, конечно, повёл себя совсем уж из ряда вон, и случившееся до сих пор вызывало у неё учащённое сердцебиение — но всё это было как-то…       Как-то странно. Чересчур странно — нет, чересчур хорошо для того, чтобы в это поверить.       Пусть до этого Косаку и стал к ней ощутимо мягче и внимательнее, холодность и толика пренебрежения в нём все равно чувствовались: пусть Шинобу и продолжала ощущать себя кем-то вроде не самого любимого и не очень-то и желанного домашнего питомца, от неудовлетворяющих её сигналов она пряталась сама.       Вместо того, чтобы припомнить, как её снова оставили в одиночестве и не целовали в губы уже, наверное, который месяц, куда лучше и приятней было застелить себе глаза оброненной приятной фразой. Убедить себя в том, что раз уж муж решился на — страшно было даже подумать! — кражу! — что в нем пророс какой-то стержень; а ещё приплести туда то, что всё было исключительно из заботы о семье…       Но плохое самочувствие вовремя вернуло её в здравый рассудок. Может, что-то и сгладило в душе её мужа какие-то огрехи, но одно оставалось неизменным — он совсем её не любил.       Что-что, а вот любовь Шинобу Каваджири узнала бы с первого взгляда. Любви ни в словах, ни в поступках её супруга, какими бы очаровательными они ни были в последнее время, не было.       Ни грамма.       И потому, внутренне на него обидевшись, Шинобу собрала все свои силы в кулак не для того, чтобы устроить истерику — нет, она решила деловито и солидно помолчать. Мрачно и печально, как-то и полагается обиженным леди. — Всё хорошо? — всё-таки решил осведомиться Косаку, и Шинобу только ещё сильнее поджала губы.       Так и не дождавшись ответа, муж, ни дрогнув ни мускулом, посоветовал ей отдохнуть и выспаться.       Всё было точно так же, как и раньше, и оттого у Шинобу Каваджири наконец получилось тихо заплакать.       Спустя некоторое время она вновь погрузилась в сон. Ничего хорошего в нем, кажется, не происходило, а оттого ей пришлось вновь пробудиться уже ночью, когда в доме уже был погашен свет: но вот её супруга рядом не было. «И куда только запропастился», с тревогой и недовольством напополам подумала Шинобу, с удовлетворением отметив, что недуг её почти оставил: нацепив тапочки, она прокралась в коридор, удостоверилась, что сын уже спит и обнаружила тонкую полоску света, вытекающую из-под двери кабинета.       Замерев перед ней, женщина некоторое время не решалась постучать, раздумывая над тем, в действительности ли ей это нужно.       Ну и что он опять сделает? Спросит, все ли хорошо — и отправит восвояси, а если она и прикинется снова больной, то только напичкает её таблетками. Никаких милых действий тут ждать и не приходилось.       Просунув голову внутрь, Шинобу обнаружила своего мужа за письменным столом: подперев рукой лицо, он устало вычерчивал что-то на листке бумаги, но, заслышав её шаги, резко дернулся и подскочил на стуле, отодвинув рукой свои записи. — Тебе нехорошо? — поинтересовался Косаку, встав спиной к столу так, что ей и вовсе было не разглядеть, что на нём лежало — покачав головой, Шинобу опустила взгляд и немного потопталась на месте. — Уже поздно, — совсем тихо проговорила она, и супруг, чуть нахмурившись, повернув голову в сторону настенных часов и ощутимо неприязненно поморщился: промяв мышцы шеи, он согласился с её утверждением и пообещал скоро прийти к ней.       Шинобу, облизнув иссохшие губы, задержалась ещё ненадолго и всё-таки не смогла не попытаться. — Мог бы ты — посидеть со мной немного?       «Да, конечно», дежурно бы ответил Косаку — и так он и сделал. Не глядя на мужа, Шинобу быстро развернулась и мелкими шагами прошествовала обратно в спальню, где забралась под одеяло и осторожно вытянула оттуда ладонь. — Не мог бы ты подержать меня за руку?       Её муж опешил и немного замешкался, но справился с собственными чувствами и, кивнув, присел на самый край кровати.       Засмеявшись, Шинобу предупредила его о том, что не кусается. — Только иногда, — хихикнув, добавила она, печально улыбнувшись.       В темноте все равно было ничего не видно.       За исключением — за исключением, быть может, небольшого подрагивания ладоней её мужа, который будто бы не решался к ней прикоснуться — про себя усмехнувшись, Шинобу пододвинула свою руку ещё ближе, едва не касаясь его бедра.       Было настолько тихо, и даже ночной ветер улёгся за окном — что ей почти было слышно собственное тяжелое сердцебиение.       Косаку медленно приподнял её ладонь так, как берут руку у партнёрши на танец где-то в рыцарских романах — бережно и очень осторожно, деликатно проводя большим пальцем руки по костяшкам к запястью.       Что-то острое царапнуло внутреннюю сторону ладони, и Шинобу чуть поморщилась. Ощущение напоминало вдавившиеся в кожу ногти.       Замерев на мгновенье, супруг, кажется, слегка побледнел и резко и неловко заключил её в объятия.       Его голова покоилась у неё на плече, и грудь прижималась почти неприлично близко — настолько, что Шинобу могла различить его ускорившийся пульс, пусть и быстро развенчала это очарование, списав его на свой собственный.       Улыбнувшись, она легкими хлопками погладила мужа по спине. — Ну надо же, — со смешком прошептала Шинобу, чтобы не разбудить сына, — что, так давно женщину за руку не держал?       Косаку ничего не ответил, но, кажется, постепенно перестал напрягаться и окончательно расслабился, судя по увеличившемуся весу на её плече.       Шинобу очень бы хотелось запустить руку в его волосы и самой закрыть глаза, всем телом положившись на него — но, скорее всего, Косаку тут же отпрянет, извинится и надолго закроется в ванной, как это и случалось ранее.       Не стоило торопиться. Ей не стоило торопиться.       К тому же — лишь на мгновенье, но все же, — ей показалось, что выражение лица её мужа сменилось на какое-то совсем незнакомое и немного пугающее.       Косаку никогда не выглядел так, даже когда злился, — а она всего лишь попросила подержать её за руку. Эмоция была мимолётной и трудноразличимой —       так что Шинобу Каваджири решила долго о ней не думать.