ain't no sound but the sound of beat

      Впервые за долгое время Шинобу стала с нетерпением ждать выходных. Заметила за собой такое желание миссис Каваджири далеко не сразу: где-то с понедельника по среду оно тихо прокрадывалось в её сердце, в четверг начинало поднывать, а в пятницу она уже бросала взгляд на кухонные часы чуть ли не каждые тридцать минут.       Раньше выходные были самым отвратительным периодом года. В отличие от офисных сотрудников и голубых воротничков, отсчитывающих последние рабочие часы недели, Шинобу себя столь бестолковым занятием, как работа, не утруждала. В первые годы после окончания учебы она ещё кое-как исполняла обязанности воспитательницы в районном детском саду, но дошколята ей быстро наскучили. Они были слишком назойливыми, гиперактивными, проблемными и постоянно хнычущими, и Шинобу не представляла, что с ними вообще нужно было делать.       Просто как-то раз ей сказали, что такое занятие ей понравится. Чтобы устроиться воспитательницей, не требовали особого образования: вообще, по-хорошему, без него было никак — но на место с такой низкой зарплатой никто из профессионалов не хотел идти.       Кто бы там это ей ни сказал — он ошибся.       Если бы в Шинобу Каваджири и проснулась недюжинная любовь к труду, то выбрала бы она что-то более привлекательное и расслабляющее: скажем, иметь собственную кофейню и открывать её с десяти до четырёх только по будням. Украсить её подоконники ящиками с цветами, по-европейски, повесить тюлевые занавески вместо этих однотонных штор; заваривать чай и подавать к нему на ажурных тарелочках приторные сладости с бобовой начинкой.       Или, к примеру, журналисткой! Одна из её школьных подруг устроилась в какой-то модный журнал, и, судя по рассказам, только и делала, что общалась с симпатичными актёрами и прочими знаменитостями. При каждой встрече бывшая одноклассница хвасталась пёстрыми разворотами, краска с которых оставалась на подушечках пальцев крошками пудры.       В общем, хотелось миссис Каваджири чего-то не очень сложного и одновременно — очень почитаемого. Так, чтобы при одном упоминании все сразу ахали!       …Таким мыслям Шинобу мельком улыбалась. Конечно, напоминали они детские фантазии о становлении принцессой или супергероем: ведь шансов у неё было ровно столько же. Когда-то, правда, ей хотелось поработать медсестрой. Для этого нужно было пройти годовые курсы: вроде бы и ничего особенно сложного, ведь на роль врача она даже не думала претендовать; но времени все никак не находилось, счетчик прожитых лет только рос, и со временем от желания остался только задерживающийся на белых халатах в телевизоре взгляд.       Так и осталась ей только роль домохозяйки. Обыкновенно те, напротив, с лучезарной улыбкой и в западном платье с фартуком ждут мужей домой, доставая из духовки пышущий паром сливовый пирог; со своими взбитыми локонами, удивительно свежим макияжем и притуленным под боком ребёнком.       Но Шинобу была неправильной домохозяйкой и терпеть не могла прихода мужа домой. Выходные особенно подчеркивали отсутствие между ними всяческой связи, кроме той, что была прописана в брачном свидетельстве.       Для мужа её будто бы не существовало. Не существовало до тех пор, пока от неё вдруг что-то не понадобится: даже просьбы его были столь мелочны и незначительны, что по востребованности Шинобу могла сравниться с какой-нибудь замшелой вафельницей такояки, что купили на распродаже года три назад и доставали только по праздникам.       Теперь она поднялась на ступень выше — где-то на уровне чеснокодавилки. Это уже можно было назвать своеобразным успехом.       Супруг стал чаще интересоваться у неё по поводу расположения тех и иных вещей: можно было бы заподозрить его в каких-то проблемах с памятью, если бы проблемы скрывались не в кое-каком другом месте.       Косаку и вправду никогда не заботило ничего, кроме тех вещей, что требовались ему для ежедневного существования. Он не выходил за рамки обыденности, и сложно было представить, что одним днем он внезапно возьмется приводить в порядок газон, избавляться от изношенной одежды или сортировать все имевшиеся в их доме документы.       Она и сама-то этим занималась не очень охотно.       Первые заметные перемены начались вместе с походами Косаку в подвал: вначале ей показалось, что он просто избрал очередное убежище для своего одиночества — но нет, её муж действительно выносил оттуда нужные вещи и возвращался лишь для того, чтобы вернуть их на свои места.       В четверг вечером у него разболелась голова, и он попросил принести аптечку. Шинобу с непривычной для себя расторопностью поспешила за лекарством, и, проверив состояние своего мужа через полчаса (украдкой, через открывшуюся дверную щель), миссис Каваджири обнаружила супруга в весьма любопытном состоянии.       Прикрыв рот рукой, он с каким-то обречённым видом разглядывал целую канонаду разложенных на столе пакетиков, коробочек, капсул и баночек, выстроив из них небольшую армию. — Ты забыл, какое лекарство помогает от мигрени? — с опаской спросила Шинобу, не удержавшись, и всё-таки сделала осторожный шаг в комнату.       Косаку смерил её недовольным взглядом. — Нет. Но я «забыл», что оно пропало год назад. Как и — этот сироп от кашля, эти антибиотики, гель от боли в спине, и — и это неидентифицируемое нечто, что — — Это от тошноты, — подсказала Шинобу, приглядевшись к затёртой до неузнаваемости упаковки. — Я принимала его после беременности. — Пропавшее на шесть лет неидентифицируемое нечто.       Продолжая что-то ворчать себе под нос, спустя полминуты её супруг вздохнул и, прикрыв на мгновенье глаза, повернулся к ней лицом и улыбнулся. — Мне бы очень не хотелось, чтобы кто-то из вас отравился.       Ещё раз вздохнув, Косаку отвёл взгляд и отшвырнул смятый блистер таблеток в одну из громадных куч: видимо, ту самую, что подлежала утилизации.       Шинобу Каваджири ощутила, как теплом кольнуло сердце, и не удержалась от улыбки. Все-таки, пусть и очень — очень-очень далеко! — в Косаку были сокрыты какие-то нежные чувства. Конечно, то, что твой супруг не хочет твоей скорой кончины — такое себе достижение, но нужно принимать во внимание существующие метрики.       Сама она всегда проверяла сроки годности перед тем, как принести кому-то лекарства: не хватало ещё везти Хаято в больницу, где он и так провел добрые месяцев пять в совсем раннем возрасте. Ребёнком он был болезненным, и, как бы Шинобу ни раздражалась порой от его скрытности и надоедливых просьб, заботиться о своем сыне она кое-как умела и порой даже хотела. — Я, — начала Шинобу, осекшись и неловко скосив уголок рта вправо. — Извини. Я прослежу за этим.              Косаку бросил на неё странный и невыразительный взгляд, отвел глаза в угол и ровным голосом сообщил ей, что всё понимает. — Трудно ухаживать за ребёнком и домом одновременно, — сказал он, не глядя. — Кто ты такой, и что ты сделал с моим мужем? — рассмеялась Шинобу и, подхватив валявшийся неподалёку пакет из Каме-Ю, смахнула в него весь отсортированный супругом мусор.       Подняв голову, она встретилась с взглядом, от которого по спине пробежали мурашки.       Губы непроизвольно разомкнулись, и Шинобу, смутно пытаясь нащупать подходящие слова, хихикнула, покраснела и, пробормотав что-то нескладное, быстрым шагом удалилась.       Закрыв за собой дверь, миссис Каваджири слепо уткнулась в раскрытую пасть пакета, внутри которой болтались вскрытые коробки и выкатившиеся из них таблетки.       Стыдно — стыдно было признаваться! — но это воспрянувшее ощущение в груди нельзя было ни с чем спутать. Она не могла понять, настолько ли Косаку не оценил её чувства юмора — или, напротив, оценил весьма высоко; но посмотрел он на неё так, будто бы готов был в ту же секунду на неё накинуться.       Шинобу ощутила себе оленем, встретившимся с огнём фар на ночной дороге.       Это было очень опасно — и, как бы неправильно это ни звучало, — это было очень притягательно.       Это было — весьма сексуально.       …       У её супруга, оказывается, были какие-то специфические предпочтения?..

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      …инстинктивное желание придушить её здесь и сейчас было достаточно сильным.       Быстро и даже относительно безболезненно. Вполне себе гуманно — всего лишь пара недолгих минут, и её нескладное тело уже бы одеревенело валялось на полу, возможно, слегка подёргиваясь.       Подавить его удалось только спустя пару мгновений, показавшихся невыносимо долгими — на протяжении их «Косаку Каваджири» успел вообразить себе в деталях, как податливая кожа на шее его «супруги» бледнеет и продавливается под нажимом пальцев, а её зрачки начинают ошалело бегать по разным сторонам в поисках спасения.       От нестерпимого голода даже эта женщина приобретала аппетитные черты. Её шея вытягивалась, обнажая ямку между ключиц; несколько выбившихся прядей, извиваясь, топорщились над полукруглым воротником — у неё были отвратительно пухлые губы, и ему хотелось посмотреть на то, как тонкая кожица на них лопнет; они покраснеют и начнут сочиться кровью, стекающей из уголка рта вниз, к подбородку; ему хотелось услышать, как хрустят и трескаются косточки; пока что «Косаку Каваджири» не знал, какой способ смерти был бы наиболее предпочтительным для его «супруги», но в моменте все они были достаточно соблазнительными.       Хотелось раскроить ей горло. Так ровно, чтобы кожа вместе со слоями мышц и жира раскрылась в зияющую дыру, откуда проглядывала бы желтовато-бледная трахея; или обхватить её мягкие щёки и ногтями выдрать в них целые полосы; можно было бы —       Не-льзя было. Нельзя.       Эту женщину нельзя было трогать.       Она не относилась к его привычному типажу: Кира Йошикаге предпочитал более высоких и изящных женщин; изредка даже костлявых и накрашенных чуть ярче дозволенного; волосы тёмных оттенков были более привлекательны, чем блондинистые — и, желательно, не зверски кудрявые, потому как те вызывали у него неприятную ассоциацию с химической завивкой матери.       Словом, в обычной жизнь с Шинобу Каваджири он бы не связывался. Её образ отсылал к какой-то хищнице, покушающейся на мужские деньги; но вот её манера речи скорее напоминала базарную бабку; её одежда была какой-то аляповатой и не совсем подходила для той роли, что он сам же ей предписал, и что-то — излишне творческое и экстравагантное, по крайней мере, граничащее с этим, — его отторгало. Слишком заметные девушки не подходили на роль его спутниц.       А вот натура его супруги противоречила всему вышеперечисленному. Возможно, она даже была несколько — эмпатичной?.. По крайней мере, судя по паре журнальных сводок, эмпатичные люди отличались такой вот ненужной догадливостью, порою подсознательного характера — и они должны были плакать над новостными сводками про очередных спасённых котят.       Шинобу производила впечатление человека, который будет пускать сопли под такие жалостливые и слезодавильные сюжеты.       Бесполезно было бы убеждать её в том, что выдумывают и показывают их лишь ради того, чтобы отвлечь людей от насущных проблем.       .Вспыхнувшее желание было инстинктивным.       Уж слишком — подозрительно точную фразу она подобрала.       …конечно же, от этой женщины, как и от всех остальных, — тоже можно было бы избавиться. Пара часов планирования — и на общественном кладбище можно будет обнаружить одну невзрачную могилку невзрачной японки средних лет.       У Шинобу не было особых друзей, которые могли бы обеспокоиться её безвременной кончиной. Единственный, кто скорбел бы по ней во всю силу —       это, разумеется, её горюющий и безутешный «муж».       Только вот и тут Косаку успел понаставить ему палок в колёса. Семья Каваджири, пусть и не прославилась в качестве скандалистов, какой-то подобной аурой обладала, и мерзопакостный малец перед полицейскими наверняка начал бы ныть о том, как «отец» «плохо» относился к его матери.       Его слова могли бы подтвердить в школе. Всякие сующие нос не в свое дело учителя, приметившие тот факт, что отец семейства почти никогда не появлялся на общих мероприятиях. Не менее пронырливые соседи могли бы растрещать какие-то тайны, о которых он пока не имел ни малейшего понятия.       Убить Шинобу можно — просто следовало бы с этим немного повременить.       …но что, если — если она просто прикидывается дурочкой? Прикидывается весьма успешно, надо сказать; но что, если — все её «невинные» намёки и «случайные» фразы — своеобразная игра в кошки-мышки?       «Косаку Каваджири» не сдержал короткого смешка, и, расслабившись, отшвырнул очередную бесполезную коробку в заново формировавшуюся кучу.       Нет, он вовсе не параноик. Эта женщина излишне импульсивна для долгоиграющих схем, да и никакого адекватного мотива для подобного дразнения — если бы оно таковым было, — у неё нет.       Если бы у его «супруги» и возникли какие-либо дельные подозрения — она бы наверняка стала вести себя как тот назойливый мальчишка, неумело скрывая страх и беспокойство.       Не было никакого резона видеть в её словах нечто большее, чем пустой треп, — но было бы приятно, если бы и от него «жена» воздержалась. С закрытым ртом она выглядела хотя бы — сносно.       Но её чудовищное неумение держать дом в порядке… Нет, дело было не столько в том, что, как мудрая хозяйка и верная жена, она должна была изображать из себя какого-то администратора домашнего хозяйства — Йошикаге повидал таких дам, преисполнившихся чувством собственного величия и беспрестанно бахвалившихся «успешно урванной по скидке стиралкой».       Вероятно, в таком случае Шинобу бы попросту раздражала его ещё больше.       Но — самые банальные вещи она тоже оставляла без внимания. Как оказалось, его «супруга» не была обделена какой-то долей кулинарного таланта: готовила она, скажем, пристойно — на том уровне, что хотя бы обеспечивал сохранность желудка. Убиралась — либо показно, либо нет, — но тоже качественно, пусть и это «качественно» по его стандартам валялось где-то на «слабоудовлетворительном» уровне.       Она даже занялась воспитанием своего отпрыска, и даже если Шинобу не достигала в этом успехов — пусть лучше сопляк разбирается в школе с последствиями материнской «помощи», чем лезет не в своё дело.       Но хотя бы с аптечкой можно было разобраться по-человечески? Один мимолётно брошенный взгляд на зверски измятую упаковку антибиотиков, которые всплыли едва ли не из эпохи Мейдзи, преспокойно себе соседствовали с не менее изодранным бластером каких-то сомнительных успокоительных и полупустого флакончика с сиропом.       Шинобу изничтожила бы всех членов своей с семьи с эффективностью, которой можно было бы только позавидовать: а отравление каким-то опасным и рецептурным веществом точно могли бы зафиксировать в больнице, и в самом отвратительном случае ему бы приписали столь пресный и банальный метод убийства, как яд, — не выдержав всего этого безобразия, Кира Йошикаге принялся оперативно его ликвидировать.       Это было попросту отвратительно. Мало того, что в аптечке остались какие-то пожухшие на вид, но всё ещё клейкие пластыри и грязноватый бинт, до которого он дотрагивался вытянутыми пальцами и со скривившимся лицом, — ничего, это как раз подойдёт для их мелкого домашнего вредителя; так ещё и эта женщина опять застала его врасплох.       Относительно. Нет, конечно, он прекрасно и быстро сориентировался, и потому никак не отреагировал на её бестактную и лишнюю, и — совершенно несмешную шутку.       Кому вообще в голову взбредет говорить такое?       Потерев виски, Кира Йошикаге беззвучно вздохнул и обессиленно откинул голову на спинку дивана.       Эта женщина была бессовестно неорганизованной, и, судя по всему, ненормальной.

      ═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      Конечно же, спустя почти что две трети месяца осознать в полной степени все хитросплетения взаимоотношений в семье Каваджири было делом достаточно трудоёмким даже для него — но какие-то очертания уже оформились, и оформились достаточно четко.             Мать семейства отчасти пренебрегала своим сыном, и это было одно из наиболее обоснованных решений во всей её жизни. С такой головной болью не хотелось бы нянчиться никому: Хаято проявлял назойливое, почти преследовательское внимание к своим родителям, толком не умел внятно разговаривать, постоянно забивался в свой угол и отказывался принимать редкую материнскую заботу.       Что было катализатором, а что — следствием, ему, откровенно говоря, было наплевать. Было бы славно, если бы мальчишку нашли где-то на окраине города, в какой-нибудь затхлой канаве — но к делам о пропаже детей относились чуть серьезнее, чем к исчезнувшим девушкам, и затея была настолько же притягательной, насколько и запретной.       Он ни по какому поводу не хотел связываться с полицией. Ни в каком ключе. Даже если бы дом Каваджири ограбили — Кира предпочел бы разрешить все дела полюбовно, как бы его ни раздражала мысль о проникновении на его территорию.       Сам же Косаку Каваджири, вероятно, был типичным представителем отсутствующего отца. Выходил на работу рано, возвращался поздно, был малоразговорчивым и не имел никаких признаков хоть сколько-нибудь выдающихся способностей. Ни шахмат, ни энциклопедий, ни коллекций дохлых бабочек — ничего, по чему Косаку Каваджири могли бы хоть как-либо идентифицировать.       Возможно, по вечерам он с баночкой пива занимался просмотром телевизора или предпринимал неудачные попытки в решение сканвордов. Судя по его телосложению, какая-никакая, но физическая активность в жизни этого мужчины была — но никакого, даже истекшего абонемента в спортзал обнаружить не удалось.       Возможно, какие-то вековые гантели, доставшиеся по наследству ещё от деда, где-то в подвале и валялись.       …тем не менее, угадать натуру Косаку Каваджири по одному лишь невыразительному лицу и обыкновенному деловому костюму было сложно. Да, возможно, он немного переигрывал, даже изображая из себя хоть сколько-нибудь приемлемого и умеренно заботливого супруга.       «Любви», «ласки» и «заботы» в его «отношениях» было ровно столько, сколько он смог бы дать натуралистично. Ни каплей больше.       …пожалуй, это и так можно было назвать мизерным проявлением хоть каких-то теплых чувств, но, к большому удивлению Киры Йошикаге, для этой женщины и того оказалось достаточно.       …       …Он бы не стал переигрывать эту партию, даже если бы ему предоставили такую возможность. Напротив, одна мысль, связанная с этим, его даже несколько веселила.       Если бы, скажем, он изначально был осведомлен о холодности натуры Косаку — он бы потратил куда меньше усилий на свои небезупречные импровизации, — но избрав несколько противоположный путь, Кира получил весьма занимательную возможность.       Наблюдать за тем, как мальчишка распознает что-то неладное, но не имеет ни малейшего шанса раскрыть истину. Хаято пришлось бы докладывать каким-нибудь людям — и Йошикаге даже не представлял, кому именно, ведь друзей у этого отщепенца в округе не водилось, — о том, что его отец «изменился».       Его бы спрашивали, как именно — и в ответ этому назойливому созданию пришлось бы мямлить что-то про то, что его отец стал заботливее и внимательнее. О, да даже вздумай он поделиться этим с родителями Шинобу — они бы только обрадовались тому, что их зять наконец взялся за голову.       «Мой отец запомнил дату годовщины их отношений! Мой отец стал помогать матери ухаживать за домом! Он раньше возвращается с работы! Он даже помогает мне с домашним заданием!».       …если не скептично-подозрительные взгляды, то хотя бы недоумение мальчишке было бы обеспечено. Никто бы не уловил в его рапортах ничего, кроме исправившегося положения никудышного доселе мужа — возможно, стали бы разве что ставить «Косаку Каваджири» в пример своим не менее никудышным суженым.       Это было бы прекрасным завершающим штрихом.       …признаться, он позволил себе небольшую вольность — несколько раз, не более того. Нарочитое «мы с твоей мамой», «мы с тобой», от которого внутри что-то тошнотворно тянуло, оборачивалось приятной сладостью — брови у Хаято так беспомощно подергивались, будто бы тот вот-вот заплачет.       …он должен был его бояться. Рано или поздно, судя по пронырливости, которую этот шкет показал всего-навсего за три недели, Хаято Каваджири все равно бы доставил бы ему неприятности. Возможно, удастся заставить его сомневаться в собственных выводах — особенно на фоне того, какую благосклонность к нему проявляла Шинобу.       Запереть мальчишку в клетке из собственных бездоказательных догадок. Вырастить в нём недоверие к самому себе и нездоровую паранойю.       И, возможно, потом деликатно от него избавиться. Было бы славно, подсоби бы ему в этом какой-нибудь несчастный случай — среди всех прочих мужчин Морио скорбящий по потери собственного ребенка «Косаку Каваджири» наверняка бы вызывал сочувствие заместо подозрений.       Выбор между «скорбящим вдовцом» и «скорбящим отцом» был одинаково привлекательным.       Отражение мягко улыбнулось Кире Йошикаге, и, поправив галстук, в приподнятом расположении духа он спустился по лестнице, намереваясь быстро отказаться от любых притязаний своей «жены» и как можно скорее выйти на свежий воздух.       Проигнорировав приторное «дорогой», прозвучавшее в тот же момент, как он появился в зоне её видимости, Кира бегло кивнул супруге и беззвучно постучал пальцем по часам, — часы, к слову, тоже нужно будет заменить, кому в голову пришло брать первое попавшееся дерьмо с какого-то там рынка, — искренне надеясь на то, что такой нехитрый намек Шинобу распознает.       Её воодушевление быстро поутихло, и женщина, поморгав, уткнулась глазами в пол и начала большим пальцем поглаживать внутреннюю часть правой ладони.       …маникюр у нее слегка отрос, и ей бы — по-хорошему — это наконец заметить.       Попытавшись содрать с нижней губы кусочек кожи, Шинобу приподняла плечи и шумно вздохнула.       Стиснув зубы, «Косаку Каваджири» замедлился и прямо посередине гостиной и на полпути к свободе, мысленно отрепетировав вежливо-заинтересованное выражение лица, повернулся к «супруге» и вопросительно приподнял брови. — Мои — родители, — выдавила из себя Шинобу, продолжая поглаживать себя же по руке и постепенно переходя к царапанью кожи, — они — скоро приедут.       Кимико и Макото Уэно. Он видел, запомнил и смог воспроизвести в воображении их сморщившиеся лица. Отец и мать Шинобу были людьми в возрасте — у неё не было братьев или сестер, по крайней мере, в живом состоянии, и можно было принять за правду тот факт, что сама Шинобу была поздним и на нынешний момент единственным ребенком.       Кира Йошикаге питал глубокие надежды на то, что родственники по линии его «жены» супружеской жизнью четы Каваджири интересовались в той же мере, что и культурой гяуру.       Соответственно — лишь сдержанно осуждали за спиной, и хамовато — в лицо. — Насколько скоро? — вложив максимальное количество гостеприимности и прочей шелухи в голос, полюбопытствовал «Косаку», и его «возлюбленная» виновато поджала губы и неловко улыбнулась.       По тому, как её брови прижались к переносице, можно было догадаться, что ничего хорошего ждать не стоит. Обыкновенным и общепринятым делом было бы предупредить о визите хотя бы за две недели — но если чета Уэно посетит их в следующий понедельник, он, так уж и быть, потерпит их присутствие. — Сегодня вечером, — севшим голосом сообщила ему Шинобу Каваджири, вдавливая ногтем у костяшек пальцев маленькую лунку.       Сквозь напрягшиеся фаланги пальцев правой руки на левой у неё проступал серебристый ободок свадебного кольца.       Её кисти он рассматривал разве что ради внутреннего успокоения. Знакомый орнамент еле видневшихся вен, несколько маленьких шрамов от кухонного ножа и достаточно гладкая для её возраста кожа.       …сегодня вечером?       Не пойти на работу он не мог — а времени раздобыть больше информации про бесцеремонных предков своей «жены» больше не было. Кира Йошикаге совершенно не представлял, что из себя представляют эти индивидуумы, и в голову ему даже пришла шальная мысль заявиться настолько поздно, чтобы парочка пенсионеров уже отправилась ко сну —       но он согласился.       С тяжелым вздохом и нескрываемым, но не слишком проступающим недовольством, согласился — так, как бы сделал любой уважающий себя человек, вынужденный идти на ненужные компромиссы.       Судьба улыбнулась ему с самого утра лишь для того, чтобы в течение пятнадцати следующих минут оскалиться — но это было лишь её невинной шуткой.       Что такого страшного могли ему сделать старики, исчезнувшие с фотографий семьи Каваджири ещё пару лет назад?..

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

— Как можно быть такой неряхой, Шинобу! — заквохотала обсыпанная пудрой дама, щелкнув лакированными палочками. — Кто учил тебя накрывать на стол?       Угрюмого вида дед, сонно прищурившись, потыкался в тарелку, поднимая с неё кусочек заказанного предусмотрительным «Косаку Каваджири» сашими, и Кира Йошикаге был вынужден с добрую минуту наблюдать за тем, как первоклассный кусочек брюшка тунца елозит между неповоротливыми палочками, медленно и неотвратимо сползая вниз на тарелку и глухо шлепаясь вниз.       Нарезанный аккуратными полукольцами дайкон превратился в волокнистое месиво. Раскритикованное его — свекровью? верно, так — рагу выдыхало из себя последние крохи пара, которые оседали на белых, потрескавшихся керамических стенках.       Шинобу, поджав губы, не произнесла ни слова.       Хаято на этом празднике жизни даже не присутствовал, улизнув в свою комнату в первую же подвернувшуюся минуту — и впервые за весь недолгий период их знакомства Кира Йошикаге мог нехотя признаться в том, что это решение пацана отдавало чем-то разумным.       Склочная и скандальная бабка вместе с молчаливым стариком, чьи заросли бровей периодически роняли волосинки прямо ему же в тарелку.       Отвратительная картинка, отбивавшая всяческий аппетит. И именно с таких сюрпризов должна была начинаться его рабочая неделя?..       …к счастью, всю свою сварливость госпожа Уэно направляла исключительно на собственную дочь. Его же она при входе едва не обмазала своими же румянами, повертев головой где-то у его уха и заставив глаз нервно задергаться; проронила несколько многообещающе-вежливых, но дежурных фраз и уселась на место, принявшись расчленять жизнь собственного чадо.       Шинобу Каваджири, по сведениям, полученным от свекрови, представляла из себя бестолковую дщерь, которая неспособна была даже вырастить мало-мальски вежливого ребенка. Талантами в кулинарии она не славилась, уборка её не была безупречной, домашнее хозяйство не процветало, а часики, согласно словам госпожи Уэно, уже давно утикали.       По большей части в гневно-разочарованный и периодически плюющийся то слюной, то ядом монолог Кира Йошикаге не встревал. Личные дела семьи — это личные дела семьи, и в их перипетии вмешиваться было и неприлично, и нежелательно, и — не хотелось.       Утомительная затея. К тому же, за исключением грубости своих выражений, свекровь в чем-то была права — и как бы он ни старался отвлечь её внимание на накрытый фуршет или осведомиться о состоянии её здоровья в надежде на то, что госпожа Уэно располагает семью опухолями, катарактой и всем причитающимся —       свекровь была неумолима и каждую его фразу использовала лишь для более изощренного нападения. — Столько лет жизни потратила впустую, — гаркнула карга, презрительно переворачивая кусочек тушеной говядины, и бросила косой, осуждающий взгляд в сторону Шинобу. — Еле-еле из университета выпустилась, бездельница! А сколько мы в тебя вложили!       «Косаку Каваджири» перевел взгляд в собственную тарелку, мимолетом отметив, что за последние двадцать минут к трапезе он так перейти и не успел.       Ему хотелось поскорее дослушать непрерывно льющиеся речи госпожи Уэно и пойти спать.       Ему нужны были здоровые восемь часов сна, шанс на которые стремительно утекал вместе с очередными проклятиями этой жилистой бабки.       Господин Уэно, в свою же очередь, наконец справился с одним кусочком сашими и вступил в непосильную для него войну за следующий. У мужчины слегка съехала вставная челюсть, и с хлюпающим звуком он челюстями заставил её встать на место, заставив окружающих содрогнуться. — Хотя бы мужа себе нашла, пусть и не по своему уровню, — на этих словах госпожа Уэно обратила к нему смягчившийся, излишне смягчившийся, тошнотворно-приторный взор и исказила сухие, красным обмалеванные губы в отвратительной усмешке. — Вы уж простите нас за то, что такую никудышную дочь —       …какая — вульгарная дама. — Не стоит, госпожа Уэно, — вынужденно откликнулся «Косаку» и, выдержав тяжелую паузу, добавил: — Для меня Шинобу прекрасна такой, какая она есть. И мне нравится то, как она готовит.       …Госпожа Уэно, пусть и ненадолго, но замолкла. Краем глаза он успел заметить, как на её лице промелькнула тень каких-то смущенно-разочарованных эмоций, или нечто из этого спектра — но на этом свою миссию Кира Йошикаге посчитал оконченной.       Хотя бы ненамного она заткнулась.       Внезапным сюрпризом стало то, что после такого обмена репликами госпожа Уэно даже несколько стушевалась, и, хоть и не растеряв доброй доли своей спеси, направила её уже в сторону соседей и соседских детей, которые тоже её чем-то не устраивали, — из-за какого-то полутрагичного молчания Шинобу ему пришлось взять на себя безынтересную роль слушателя, периодически сопровождавшего злобные увещевания уточняющими вопросами.       Прощание с родителями Каваджири было самой приятной частью этого вечера. Они долго копошились у порога, и дед все никак не мог попасть ногой в свой облупившийся шлепанец, и ему даже пришлось поддержать его за локоть — после чего ещё сильнее захотелось немедля отправиться под холодный душ и соскрести с себя всю эту дряхлость. — П-погоди минутку, — еле заметно дернула его за рукав Шинобу, едва успев провернуть ключ в замке.       …она была непривычно тихой. Нельзя сказать, что такое поведение его не устраивало, но, в то же время, Кира прекрасно осознавал, что послужило причиной такой трансформации.       За столом он старался изучить взглядом все пространство, все, что было на скатерти, даже насчитал на шее у госпожи Уэно парочку жирных бородавок — и всё из-за того, что внешний вид Шинобу Каваджири никак не согласовался с её прошлым обликом.       Своими слезящимися глазами, нервными сглатываниями и поджатыми губами она доставляла ему — дискомфорт.       На неё было попросту неприятно — смотреть. — Я хотела узнать, — зачем-то хихикнув, Шинобу совсем по-девичьи порозовела и поерзала взглядом по всем углам, продолжая цепко впиваться пальцами в его пиджак. — Это правда? А-а, глупый, конечно, вопрос, ты прости…       Женщина помахала рукой в воздухе, будто отгоняя фруктовых мошек, и наконец уставилась ему прямо в глаза.       Сердце тревожно замедлилось и глухо застучало по грудной клетке.       Что именно — «правда»? Было ли в их диалоге что-то такое, что могло её насторожить? О чём она бы хотела узнать — да, они мельком затронули какие-то обстоятельства их знакомства ещё в самом-самом начале диалога, но «Косаку Каваджири» успешно словам Шинобу лишь поддакивал — и не было ничего лишнего из того, что он мог бы невовремя сказать.       Он был чист. — Ну, — снова потянула Шинобу, заставляя мышцы шеи одеревенеть и напрячься, — то, что ты сказал… Что любишь меня такой, какая я есть?       …какие — какие люди вообще о таком спрашивают?       Это какой-то бескрайний уровень наивности и глупости, зачем вообще — уточнять подобные вещи?       Если Шинобу, по заветам каких-то идиотских книжек, старается казаться милой, — у неё ничего не выходит. — Да, разумеется, — хотел бы, но не сказал «Косаку Каваджири».       Что-то внутри яро воспротивилось этим словам, перекрыв воздух, и затягивающаяся пауза делала ситуацию все хуже, и хуже, и хуже, и ему срочно требовалось выдавить из себя уже наконец эти два простейших слова — и лицо у Шинобу, пусть и сохраняя вздрогнувшую улыбку, все тускнело и тускнело — — Да, конечно, — наконец — наконец-то он справился с этими неестественно упорными словами. — Я — попросту удивился твоему вопросу. Неужели я давал какие-то поводы усомниться?       …ах. Да. Верно. «Вообще-то — да», и даже невысказанным этот ответ явственно в воздухе читался.       …как же ему претила эта затянувшаяся постановка с необходимостью постоянного заверения этой женщины в своих чувствах. Ему лишь показалось, что ей было достаточно и малого — видимо, она была достаточно ненасытной для того, чтобы желать все больше и больше. — Спасибо, — притихшим и — искренним голосом полупрошептала Шинобу и, неловко улыбнувшись, проскользнула на кухню, откуда почти сразу донесся стук убираемой со стола посуды.       …такие вещи не нуждаются в благодарности, но это не было его — заботой.