Часть 1

Август. СНТ «Лесная Тишина». Школьники ещё не разбрелись по городам и носились по улочкам среди криво покосившихся домов, похожих на зубы старичка из дома напротив. Утро началось со света. Он снова падал мне на закрытые глаза и окрашивал всё в какой-то непонятный цвет — не то розовый, не то оранжевый. Меня с детства мучил этот вопрос: почему в темноте, если закрываешь глаза, всё чёрное, а утром под солнцем — красное? Только потом, где-то классе в третьем, я наконец понял, в чём дело. Тогда учительница посмотрела на меня как на маленького идиота, но всё же ответила на мой странный вопрос. И я до сих пор не понимаю, почему она так злилась. Я был ребёнком, а это, по-моему, наша прямая обязанность — задавать самые тупые вопросы на свете. Мне уже семнадцать, и я ничуть не изменился. Уверен, осенью, когда пойду в одиннадцатый класс, я с гордостью притащу в рваном портфеле эту привычку — спрашивать всякую ерунду с таким видом, будто однажды в будущем она обязательно спасёт мне жизнь. Я не сразу открыл глаза. Просто лежал и вслушивался в утро. Внутри дома кто-то звякнул посудой, за окном в кустах копошились воробьи, а где-то далеко, на соседней улице, уже кричали… хотя нет, не кричали — орали и матерились. Какая уж тут романтика. Никакой тебе деревенской пасторали. Здесь утро начиналось не с пения птиц, а с чужого мата, лая собак и звука велосипедной цепи, которую кто-то опять не смазал. — Илья! Я не пошевелился. Тёплая, проваливающаяся подо мной старая кровать плотно привязала меня к себе лёгким пуховым одеялом. Я открыл глаза: над головой белый потолок из досок, у окна — вязаная тюль, вся в дырчатых цветочках. Бабуля постаралась. Свет проходил сквозь неё и яркими узорами ложился на стену напротив, окрашивая выцветшие бордовые обои в красноватый. Из-за старых, рассохшихся рам воздух легко просачивался внутрь, заставляя тонкую ткань колыхаться, а свет на стене вздрагивать в такт стёклам, тихо дребезжащим от ветра. — Илья! На этот раз громче. У бабушки вообще был особый талант выкрикивать всё подряд. Мне иногда казалось, что она уже давно разучилась говорить тихо и спокойно. Любое её предложение звучало так, будто она одновременно и орет, и ругается, и злится, хотя на самом деле это было не так. Наверное, просто такой стиль общения, который с возрастом въелся в неё намертво. Она вырастила троих внуков, и я был младшим. Может, после такого уже и правда тяжко иначе вести диалог, а иногда и монолог. — Илья-а! Ну вот, пошло растягивание гласных. Это уже была вторая стадия. После неё обычно шла третья — тяжёлая артиллерия в виде: «Всё остынет!» и «Я сама, что ли, за тебя есть буду?» Я усмехнулся. — Илья! Илья, вставай! Илья! Кажется, давно меня никто так настойчиво не звал. Я даже забыл, каково это — когда тебя ждут. Хотя, стоп, это было только вчера? Или я опять что-то путаю. И сам не понял, почему вдруг стало так не по себе. Грусть подступила к горлу резко, как паркурщик, вылетевший со второго этажа на крутом повороте. По щеке потекла слеза. Я смахнул её большим пальцем и сел на кровати. За окном тянулся наш серенький покосившийся забор, дальше — соседский участок и его выцветший тёмно-жёлтый дом. А между нами росла высокая зелёная трава, которую не стригли уже годами. Зимой её, конечно, придавливали сугробы, но летом она превращалась в настоящую чащу — выше пояса, густую, почти непроходимую. На стуле рядом валялись мои шорты, футболка и рваный портфель, который я зачем-то притащил и сюда. Ах да, там же лежали книги. Точнее, те самые книги, которые я должен был прочитать за лето, но ни одну из них так и не открыл. Бедный кусок чёрной ткани верно служит мне ещё с шестого класса. Он чем-то напоминал уставшую, но верную дворнягу — такую, что прошла со мной тысячу битв за гаражами и при этом всё равно осталась верна своему недобросоветному хозяину. — Илья, клянусь богом, за уши притащу! Вот это уже была настоящая угроза. Уши у меня, кстати, знатные — от бабули достались. В детстве дети часто надо мной из-за них прикалывались, и кто бы мог подумать, что такие мелкие спиногрызы могут быть такими жестокими. Может, это инстинкты? Или просто дурь в наших ещё недозревших головах. Я выпрямился, потёр лицо ладонями и свесил ноги вниз. Пол был застелен старыми плетёными коврами — пёстрыми, разноцветными, уже немного выцвешими от временем. Кажется, ещё в детстве мама оттирала их после того, как я в очередной раз не усидел на горшке и умудрился всё перевернуть. Слава богу, тогда никто не орал и не злился, лишь недовольно бубнил себе под нос. За стеной опять звякнула посуда, потом послышался знакомый звук лопатки о сковородку. Блинчики. Мои любимые. Мне иногда казалось, что за бабушкины блины с вареньем я однажды и душу продам. Даже сейчас слюни чуть скопились, как у собаки Павлова. И почему-то именно в этот момент я особенно ясно понял, что вставать всё равно придётся. И я счастлив? Странное ощущение — радость и спокойствие. Но при этом грусть никуда не исчезла, всё ещё зудела где-то под рёбрами, как тонкая трещина, не дающая вдохнуть нормально, без боли в груди. Не понимаю, почему на меня сегодня обрушился этот водопад эмоций. — Илья! — Да встал я! — хрипло крикнул я в ответ. И сразу стало как-то легче. Я встал, кое-как натянул шорты и футболку, пригладил ладонью волосы, которые после сна торчали в разные стороны, как сухая трава после грозы, и босиком пошёл на кухню. Половицы под ногами заскрипели, как и всегда, пыль липла к ступням. Простительно — бабушка старенькая, уже не такая юркая, убиралась не везде и не всегда. Будь я добросовестным внуком, то помог бы, но руки никогда не доходили. Корил ли я себя? Нет. Я даже не задумывался об этом раньше. Эта мысль посетила меня впервые за столь долгое время, и почему-то сразу стало как-то колко на сердце. Неужели я плохой внук? На кухне уже ждал завтрак. На столе стояла кружка с чаем, и над ней всё ещё вился пар. Рядом на тарелке лежали блины — румяные, тонкие, сложенные друг на друга не совсем ровно. Может, так бы сказал какой-нибудь перфекционист, но не я же готовил, не мне и судить. Возле них — сгущёнка и варенье. Варенье клубничное, судя по цвету, густое, с ягодами. Бабушка стояла у плиты спиной ко мне и домывала сковородку, хотя, кажется, мыть там уже было нечего. Она так яростно её скребла каждый раз, что уши сворачивались в трубочку. — Наконец-то, — сказала она, даже не обернувшись. — Садись, пока всё горячее. Я всегда думал, что у неё на затылке припрятан третий глаз. Лет с четырёх. Она идеально могла в точности предсказать всё, что творится за её спиной. И ни разу не ошиблась. Может, она деревенская ведьма? И почему мне кажется, что я не сидел на этом шатающемся стуле целую вечность? Всегда приходилось задницей балансировать на этой белой табуретке, чтобы не завалиться на холодильник за спиной, на котором так же, как и я, балансировал старый огромный чёрно-белый телевизор. Бабуля наотрез отказывалась его выкидывать, хотя мы с мамой тогда купили ей цветной. Эй, стоп, а когда это было? Я что, уже всё забыл? Совсем, кажется, расслабился этим летом, котелок не варит толком. Успокаивало одно — всё как всегда. Та же клеёнка с вытертыми цветами, та же сахарница с треснувшей крышкой, та же солонка, из которой соль давно кое-как еле сыпалась. Я потянул кружку к себе. Чай был слишком горячий, я быстро отпил, при этом цапанув воздуха, и зажмурился. — Ба, ты чего так орёшь с утра? — спросил я, ещё хриплый после сна. — Я ж не глухой дед какой-то. Я услышал сразу, но так лень вставать было. Устал чего-то, будто лопатой избили. Хотя я вроде вчера ничего не делал. — А тебя по-другому не добудишься, — фыркнула она. — Ешь давай. Сегодня надо помочь дяде Рахмеду огород вскопать. Вот тебе задание будет. — Ну ба-а-а, — протянул я и демонстративно поставил кружку с грохотом на стол. Кипяток обжёг мои пальцы и пролился на скатерть. — Ой, блин. Бабушка молча взяла тряпку и вытерла. Я же вроде уже взрослый и мог бы сам, но почему-то от этого маленького её жеста я почувствовал, как слёзы подступили к глазам. Чуть не разревелся. Да что со мной сегодня не так? Гормоны шалят? Я откашлялся, торопливо вытер мокрые пальцы о шорты. В горле встал ком, и я ещё раз отпил чаю. Я взял блин. Он был мягкий, тёплый, чуть маслянистый на пальцах. Итак, учитесь, авторский рецепт: мешаем сгущёнку с вареньем — и получается вкусная бурда. Как говорила мама. Я щедро макнул свёрнутый блинчик в это месиво и откусил. М-м-м. Я расплылся в улыбке. — Охуенно, — неосознанно вырвалось у меня. Я тут же опустил взгляд, понимая, что матюкнулся. При маме и бабуле такого себе позволять нельзя. В их глазах я всегда хотел быть более достойным человеком, порядочным, чем был на самом деле. На удивление бабушка промолчала. Она сидела напротив и просто смотрела на меня, ничего не говоря. В какой-то момент она достала платок — всегда чистый и готовый у неё в кармашке — и потянулась ко мне, схватила за подбородок и вытерла рот, словно мне опять лет пять. Я поморщился. — Ба-а-а, я уже взрослый, ты чего со мной как с дитём малым? Мне в следующем году в университет поступать уже. — Я чуть отстранился и возмутился её выходке. — Ишь ты, в моих глазах ты всегда ребёнок маленький, за которым нужен глаз да глаз. А то, глядишь, не углядим мы с мамой твоей за тобой — и беда случится. Кто же знал, что... На последних словах она споткнулась и посмотрела куда-то вдаль, в окно. Я повторил за ней и тоже глянул в окно рядом с собой. Там соседка спорила о чём-то с мужем в огороде, разводя руками. — Нюрка! Вы чего это разорались с утра пораньше! — бабушка высунула голову в открытое окно и стукнула тряпкой по подоконнику. — Не даёте соседям поспать толком! Так ещё и завтракать мешаете! Сил уже нет вас слушать! Закончив свою громкую серенаду, она уселась обратно и охнула. — Кушай, кушай, золотце. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. Поражаюсь её способности меняться в лице и голосе всего за секунду. Тебе бы актрисой стать, ба. Я всё ещё сидел с набитым ртом и только сейчас понял, что съел всю стопку блинов. И как они только в меня все поместились? Раньше я максимум три штуки осилить мог, а тут даже не заметил, сколько их было. — Я уже позавтракала кашей, не переживай. Блины все тебе были, — заметив моё замешательство, сказала она. — Спасибо, очень вкусно, как и всегда, — улыбнулся я и допил чай, который уже остыл. Сполоснув руки в рукомойнике, я быстренько залил в него воды из ведра, стоявшего рядом. — Я за водой схожу, — сказал я, уже стоя на пороге, и нашаркал на ноги одни из тех непонятных больших уличных тапок, что вечно стояли у двери. Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью. Деревенская свежесть не меняется с годами, ровно всё та же, что и десять лет назад. Пахло сеном, лесом неподалёку и болотом где-то рядом. Глянув вдаль, я увидел утренний туман, который ещё стелился по полю между нашим домом и лесом. Мне всегда казалось, что вот оттуда однажды выйдет какой-нибудь мужичок с парой вёдер — там как раз стоял один из общих колодцев, — но этого так ни разу и не случилось. У нас на участке был свой колодец, дед постарался. Большой поклон ему за всё, что он сделал ради этого места, которое я не сберёг. Стоп. Почему не сберёг? Я… Глупость какая-то. Вот устроюсь на работу — сделаю здесь ремонт, воду проведу и полы поменяю. Я вернулся домой с двумя вёдрами воды. Пока нёс, кривые ручки впивались в пальцы так, что те покраснели и остались вдавленные следы. Бабуля уже прибрала за мной оставленную грязную посуду. Опять я оплошался. И почему всегда воспринимал это как должное? Что, так сложно, что ли, самому за собой убрать? Опять это чувство вины. И что оно меня сегодня всё закидывает колючками, которые я не успеваю отрывать от своей футболки? — Пошёл к Рахмеду, пока солнце не припекло? — спросила бабушка. В этот раз я уже обулся чуть приличнее: натянул носки и тряпичные кеды, чуть рваные, но потому им здесь и место — подальше от городского модного приговора. Рахмед жил напротив нас. Участок у него был небольшой, больше похожий на сад, весь в многочисленных кустах разных ягод. В детстве мы частенько портили ему сбор урожая: с мальчишками перелезали через его низкий забор из сетки и объедали по нескольку кустов за раз. Домик у него тоже был небольшой, зелёный, выцветший. Даже не дом, а скорее сарай, которому на фоне здешних суровых изб вдруг разрешили побыть жильём. Сам Рахмед уже возился у грядок. — О, Илья, — кивнул он мне. — Думал, Тоня привирает, а ты тут как тут? — Ага. Доброе утро, — ответил я, открывая калитку и заходя внутрь. — Да… доброе… — хмыкнул он и опустил взгляд. Я вошёл во двор, огляделся машинально и только потом понял, что чего-то не хватает. Точнее, кого-то. — А Вика где? — спросил я будто между делом. Рахмед поправил кепку, глянул куда-то в сторону и фыркнул: — Нет её тут. Да и слава богу. Я даже чуть замешкался. Странно было от него такое слышать. Не то чтобы он с Викой сюсюкался, конечно, не такой человек. Но ворчал на неё всегда как-то по-своему, по-доброму. Как на своих обычно и ворчат, без дольки злости. А тут… такое выдал. Ну не моё дело допытываться, что у них да как. Увижу Вику — может, поинтересуюсь. Может, поссорились. Может, дома оставили. Может, ещё что. Вика младше меня на пару лет, но летом почти всегда торчала здесь. Без неё участок казался каким-то непривычно пустым. — Чего застыл? — буркнул Рахмед. — Вон грядка. Перекопаешь — свободен. Я посмотрел туда, куда он ткнул, и чуть не вздохнул вслух. Грядка тянулась длинная, словно наказание за все мои грехи разом. — А перчатки у вас есть? — чуть громче обычного спросил я. Лопата старая, без заноз не обойтись, так хоть руки чуть сберегу. — Ща, погоди малесь. Он развернулся и направился к небольшому сарайчику за домом. Вернулся быстро, неся в руке старые рабочие перчатки — серые, затёртые, с налипшей по швам сухой землёй. Вид у них был такой, будто они пережили не один огородный сезон и давно уж заслужили пенсию. — На, держи. Других нема, — сказал он и сунул их мне в руки. — Да мне и эти сойдут. Я натянул перчатки, взял лопату. Земля поддавалась легко — всё же урожай недавно собрали. Но, несмотря на это, уже минут через десять спина заныла, футболка прилипла к лопаткам, а ладони начали неприятно гореть даже сквозь ткань. Солнце ещё толком не поднялось, а я уже чувствовал себя так, будто меня заставили копать не грядку, а собственную могилу. Я выпрямился, опёрся на лопату и перевёл дух. Пот стекал по виску, щекотно полз по шее. Рахмед какое-то время молча наблюдал за мной, потом ушёл за дом. Я уже успел мысленно проклясть и грядку, и лето, и свою доброту, из-за которой вообще согласился сюда прийти, когда он вернулся с кружкой воды. — Держи, авось поможет малясь, — сказал он, протягивая её мне. — Опачки, спасибо, — на радостях я стянул перчатки и потянулся за кружкой. Вода была холодная, колодезная. Я выпил всё одним махом и только тогда понял, насколько пересохло во рту. До обеда я всё-таки справился с поставленной задачей, правда на чистом упрямстве — том самом тупом, подростковом, когда тебе уже плохо, почти помираешь, но отступать поздно, потому что сам себе потом противен будешь. Я вогнал лопату в последний раз, перевернул ком, выпрямился и чуть не застонал вслух. Поясницу тянуло так, словно мне туда кто-то ночью незаметно вставил ржавый гвоздь. — Я в твоём возрасте таких десять перекопать мог и не ойкнуть, — хмыкнул Рахмед, что-то шепча себе под нос. — Что за молодёжь пошла, изнеженная. — А? Что? — я сделал вид, что не расслышал. — Спасибо, говорю! — прокашлялся он и наконец-то посмотрел на меня. Он махнул рукой, а я стащил перчатки и посмотрел на ладони. Красные, мокрые, в складках пыль и земля. Умывальник у Рахмеда висел сбоку от дома, под старой яблоней. Обычный уличный, жестяной, с облупившейся краской и ржавым боком, из которого вода всегда текла чуть косо, мимо ладоней. Под ним стоял кривой тазик, а рядом валялось мыло — серое, замыленное, с вдавленными в него соринками. Я нажал на железный носик, и на руки полилась холодная вода. Пальцы сразу заныли от приятного холода. Я плеснул себе в лицо раз, другой, третий. Я уже потянулся за полотенцем, висевшим на гвозде, как вдруг заметил движение краем глаза. По узкой, протоптанной дорожке с краю участка кто-то шёл к реке. Сначала я увидел только спину и волосы — тёмные, собранные кое-как в небрежный хвост. На ней было что-то светлое сверху, то ли выгоревшая футболка, то ли майка, и короткие шорты. Я замер, щурясь от солнца. — Маня! — крикнул я наугад. Она обернулась и выпучила глаза по пять копеек. Хотя сейчас, наверное, уже по пять рублей будет правильнее. Кажется, не ожидала меня здесь увидеть. — Подожди меня! Никуда не уходи! — я шагнул ближе к той части забора, где она остановилась. — Я… — Тут есть выход сзади, вон прямо… пойдём, — слишком тихо, почти шёпотом протараторила она, пальцем указывая и всё так же удивлённо глядя на меня. — А… да, точно. Я глянул вглубь участка. Там и правда была небольшая калитка, спрятавшаяся в кустах, словно наёмник в засаде, поджидающий очередную жертву, которой обязательно прищемит палец. Я про неё совсем забыл. — Дядь Рахмед, я ушёл! — Иди, иди. Ещё раз спасибо, — уже чуть более искренне произнёс он. Мы с Машей пошли вдоль забора, по разные стороны от него. Сквозь зелёную сетку я замечал, как она пристально смотрит куда-то вдаль и почти не моргает. Хотя, может, моргает в такт со мной, а я просто не замечаю. Или мне опять тупо кажется. Она свернула к калитке, перекинула руку через невысокий забор и открыла щеколду. Я вышел с участка, и в этот момент она снова застыла. В её взгляде было что-то неясное — то ли грусть, то ли печаль, то ли даже жалость. И от этого мне вдруг стало не по себе, будто одним своим присутствием я порчу её тихий, размеренный денёк. — Давно не виделись, Манюш, — улыбнулся я, вышел с участка и захлопнул за собой калитку. — Года два так точно. Ты к речке прогуляться? — Мхм. Честно говоря, не думала, что тебя встречу. И правда неожиданно. — Наконец-то она перестала сверлить меня взглядом и перевела его на поле перед рекой, блестевшей в лучах солнца. — Я раньше ходила на речку с дедом, а теперь… — Составить тебе компанию? — прервал я повисшую тишину, видя, как ей неловко и, может, даже страшно произносить это вслух. Кажется, её дедушка как раз умер года два назад, может, около того. С тех пор я её почти и не видел. Она и раньше была тихой, но какой-то по-своему притягательной. Не знаю почему, но среди всех ребят из деревни я почему-то каждое лето ждал встречи именно с ней. Может, в надежде, что она снова поделится своими ненавистными мне конфетками «Холодок», от которых у меня сводило зубы, но которые она почему-то обожала. И делилась ими, кажется, только со мной. От этого на душе всегда становилось как-то тепло. Эх, как давно это было. *** Вместе мы смело шли сквозь поле некошеной травы. Вокруг паслись чьи-то коровы и козы, прибитые к земле колышками. Мне всегда казалось, что именно таким колом можно убить графа Дракулу, если он вдруг нападёт на нас ночью, и я всегда знал, где дома у нас такие хранятся. Сейчас козы у нас уже не было, но лет до семи я частенько пил парное молоко — сладкое, тёплое. Я добросовестно шёл рядом, периодически специально задевая её своей рукой. Не сильно, всего лишь легонько касаясь. Мне кажется, она не возражала и даже пару раз улыбнулась. На удивление, по неясной мне самому причине, одна только мысль об этом заглушила тревогу в душе, начавшуюся ещё утром. — Ты где пропадала-то? Совсем не изменилась с нашей последней встречи. Думал, подрастёшь за два года хоть немного, а ты так и осталась метр с кепкой. Только сказав это, я понял, что последние слова, наверное, были лишними, и тут же мысленно матюкнулся на свой язык, который вечно не знает, когда ему остановиться. — Это ты вымахал под два метра, не мог от каши оторваться? — засмеялась она и ущипнула меня за бок. — Я серьёзно, Машунь. Мне кажется, вечность тебя не видел. — Я остановился и взял её за ладонь. Она повернулась ко мне и опустила взгляд. — Ты где была? — Там… куда я больше никогда не вернусь. Она выхватила свою руку из моей слабой хватки, прижала её к груди и пошла вперёд. Я сразу понял, что сглупил. Не стоило настаивать. Не стоило вообще спрашивать. Опять я накосячил. В наказание мне только и оставалось смотреть, как она отдаляется от меня. Ну уж нет. Не сдамся. — Манюш, прости! — крикнул я ей и побежал вперёд. Нагнал я её всего за пару секунд. Но она неожиданно рванула вперёд со всей силой, что была в этих коротких ножках. Я бросился следом. Сказать, что мне было не угнаться, — ну давайте не будем врать друг другу. Я бы с лёгкостью обогнал этого маленького хомячка, на которого она иногда в моих глазах была похожа. Но я не стал преграждать ей путь, просто догнал и остановился чуть поодаль, уже у самого берега реки. И тут я посмотрел на небольшой пирс и воду. Солнце скрылось за облаками. Кажется, они взялись из ниоткуда — ещё пять минут назад небо было идеально чистым. Я глянул вдаль и вдруг пошатнулся. В тот же миг голову разразила такая боль, будто кто-то с размаху ударил меня кувалдой по затылку. Я схватился за неё обеими руками и рухнул на одно колено. Я не понимал, что происходит. Весь мир поплыл, будто художник психанул и размазал кистью ещё не высохший пейзаж. Из-за этой адской боли я не мог разобрать ни слова. Кажется, Маша где-то рядом опустилась на колени и пыталась что-то сказать, может, даже звала меня, но я ни черта не понял. А потом окончательно упал.