Часть 2

Я не мог вспомнить, что было дальше. Темнота. Голоса. Несколько минут я пытался разобрать слова, но в тот момент казалось, будто люди вокруг говорят на чужом, непонятном мне языке. Потом я открыл глаза. Надо мной белели доски — те самые, что я знал наизусть, со всеми неровностями, трещинками и шероховатостями. — Илюша очнулся, наконец-то! — крикнула бабушка и тут же присела рядом со мной на кровать. — Ты как, золотце? Болит что-нибудь? Я поворочался, проверяя. — Нет… всё норм, кажись, — пробормотал я, поднимаясь на локтях и оглядываясь. За окном уже стемнело. В терраске горела единственная тусклая лампочка у двери, освещавшая комнату только наполовину. Рядом со мной стоял старый советский светильник, воткнутый в розетку, серебристый, весь в мелкую дырочку. Кажется, я недавно видел такой в каком-то фильме, но уже не вспомню где. Антиквариат, который ничего не стоит. — Ты уверен? — подала голос Маша. Она стояла у стола, взяла кружку с водой, что стояла на нём, и протянула мне. Глаза у неё были красные. Похоже, она и правда сильно испугалась. Да и я, если честно, тоже. Мне ещё никогда не было так хреново, как в тот момент, и я даже не понимал, с чего вдруг. Может, мне реально пора к врачу? — Спасибо, — сказал я, беря кружку с красным узором. Такая, кажется, была в любой советской квартире. Ну или почти в любой. Хотя кому-то, говорят, доставались с синим рисунком — редкость, почти как выигрышный билетик в лотерее. — Как… я… до дома? — спросил я и поморщился. Голова, вроде, соображала, а вот тело за ней не поспевало. Я даже нормально сформулировать предложение не смог. — Борька тебя принёс, — сказала бабушка и посмотрела вглубь террасы. Я перевел взлгяд. И правда, за столом сидел мужчина лет тридцати, может, чуть старше, которого я, как мне казалось, раньше никогда не видел. Хотя имя было знакомое. Дядя Боря. Про него вроде кто-то когда-то упоминал на семейных посиделках, но как-то мимоходом, шёпотом, без особых подробностей. — Раз оклемался, значит, на поправку пойдёт, — сказал он, поднимаясь. — А ты переживала, тёть, зря только. Пусть отдыхает. И не нагружай его впредь, дай парнишке оклематься. Свыкнуться. Свыкнуться с чем? Мужчина подошёл ближе, и я смог его разглядеть. Высокий, почти с меня ростом. Такой типичный деревенский мужик, только помоложе: спортивные штаны, футболка местами дырявая, в тёмных пятнах, будто он в ней и огород копал, и забор красил, и, может, дрался пару раз. В глаза сразу бросилась татуировка на шее — чёрная непонятная закорючка. Может, руна? Без понятия. Я таким никогда не интересовался. Хотя… она здесь как-то не к месту, совсем не подходит и не вписывается в его образ. — Спасибо, дядь Борь, — сказал я, окончательно садясь в кровати. Бабуля всё ещё сидела рядом и гладила меня по коленке сквозь одеяло. — Да пустяки, — махнул он. — Не скажу, что рад тебя здесь видеть, но приятно встретить родню, о которой только слышал. Тёть про тебя много рассказывала. Не переживай, только хорошее. Жаль, конечно, что так вышло. Он протянул мне руку, и я её пожал. Слова его как-то странно противоречили друг другу. Кажется, я чего-то не понял. Будто разговор уже давно начался без меня, а я пришёл только к середине и теперь должен догадываться по чужим лицам, что здесь вообще творится. — Боря! — одёрнула его бабушка, резко повернув голову в сторону. — Сам сказал, дай ему отдохнуть. Вот кто тебя за язык тянет? А ну иди восвояси! Она поднялась и пошаркала к нему, разворачивая к двери и подталкивая в спину. — Да понял я, понял, ухожу, — Борис попятился назад и чуть не оступился на ступеньке от её настойчивости. — Пока, ребят. Он вышел, а я ещё какое-то время смотрел ему вслед, как он идёт по застеклённой террасе, сутулясь и потирая шею. Странный какой. Манюша всё ещё стояла рядом и виновато смотрела в пол. — Прости, — еле разборчиво прошептала она. — Я не знала. Это я… виновата. Я увидел, как по её щеке потекла слеза, и мне сразу стало больно, будто сердце сжалось до сразмера арахиса и его разломил на половинки неистовый бельчонок. Никто ведь не мог предвидеть, что всё так обернётся. Её вины тут вовсе не было. Совсем. Тогда почему она считает иначе? Я поднялся, немного пошатнувшись, и обнял её. Неловко, конечно, сам не понял этого своего порыва, просто в какой-то момент стало невыносимо смотреть, как она винит себя за то, к чему не имеет никакого отношения. А ведь такой человек этого явно не заслуживает. В деревне её добротой часто пользовались, будто это что-то само собой разумеющееся, и не раз потом кому-то от меня за это прилетало. Нельзя так. Нельзя. Искренности в нашем мире и без того осталось слишком мало, особенно после всего, что с ним произошло. И мне всегда казалось, что общество держится именно на плечах таких людей. Поэтому их нужно беречь. Особенно добрых. Особенно таких, как Маша. Дзинь. Капля с неба ударила в стекло со всей ей присущей малой силой. Манюша отлипла от моих объятий и посмотрела в окно. В следующую же секунду на нас сверху обрушился ливень. Вот тебе и погодка. Хотя кто я такой, чтобы судить природу и говорить, что она испортилась. Всё это естественно. Да и дождь, если честно, мне всегда был больше в радость. — Ой, — уже громче сказала Маша. — Я не… — Машуль, останешься у нас? — бабушка перебила её и подошла ближе, тоже глянув в окно. — В такой ливень даже зонт не поможет. Оставайся. Сейчас приготовлю вам картошечки. — Мхм, — кивнула Маша и окончательно выскользнула из моих рук. Я почувствовал, как её тепло медленно рассеивается с моих пальцев и вздохнул. Мы зашли в тёплую часть дома — в небольшой коридорчик с диваном у печки и кухней. Я сел рядом с окном, почти вплотную к холодильнику, а Маша выдвинула из-под стола табуретку и устроилась возле меня. — Секунду, — сказал я и поднялся. С печки я достал подушку. Бабушка шила их специально для табуреток — круглые, мягкие, в цветочек. Маме они никогда не нравились, поэтому на её месте такой не было. — Так удобнее будет. Я положил подушку на Машину табуретку как раз в тот момент, когда она чуть приподнялась, поняв, что я собираюсь сделать. — Спасибо, — тихо прошептала она и улыбнулась. Это точно того стоило. Хотя, кажется, я даже продешевил. Мы ужинали под трель капель о крышу дома, и я поймал себя на мысли, что, хоть и нахожусь в этом моменте, всё равно скучаю. Как такое вообще возможно? Сам не понимаю. Правда, мамы всё ещё не хватало. Мне почему-то казалось, что она должна была приехать сегодня. Или мне опять чудится. Похоже, я немного запутался. Картошечка получилась славная, с корочкой, а в сочетании со свежими помидорами и огурчиками с грядки — вообще идеально. У меня есть один грех — чеснок. С детства повелось, что я съедаю зубчик в обед, либо же на ужин с чёрным хлебом, смазанным подсолнечным маслом и посыпанным солью. Этакая закуска моего детства. Есть ещё вариант подороже — белый хлеб с мазиком. Вот только Маша почти не притронулась к еде, да и бабуля тоже. Я вопросительно посмотрел на них обеих, не понимая, что происходит. И в этот момент они будто сговорились: разом взялись за вилки и принялись трапезничать. Я же всё смёл с радостью. Бабуля уже разливала чай. На столе всегда стояла отдельная сахарница, чуть больше обычной, и в ней постоянно были припрятаны конфеты. Леденцы со странной начинкой внутри, лимонные, чем-то напоминающие по форме батон. Раньше я собирал фантики от них в альбом, который мне дала мама, и это была местная валюта вместо игрушечных денег. На улице мы обманивались разными фантиками. У меня их было не так много, но я не унывал, потому что знал: Маша обязательно принесёт мне маленькую стопочку просто так. Она ничего не просила взамен, ей они были не нужны. Она не хотела участвовать в этой детской забаве, но всё равно помогала мне. Никто об этом не знал. Это был наш маленький секрет. Я съел одну конфету, добротно запил её чаем, затем старательно пальцами расправил фантик и положил перед ней. И вот — снова улыбка. Боже, да меня ей одарили уже дважды за один вечер, и чем я это заслужил? И самый главный вопрос — почему я так этому рад? Как никогда раньше. Визжать готов, будто мне купили машинку на пульте управления, хотя у меня такой никогда не было. Правда, у соседа была, и он как-то раз дал мне её погонять. Хотя нет, опять чепуха. Как вообще можно сравнивать что-то настолько ценное с куском пластика? Бесценно! И точка. Мы уселись с Машей на диванчике, а бабушка устроилась на своём стуле со спинкой, пододвинув его ближе к телевизору. Я взял пульт и включил его. Шёл КВН. В чёрно-белом цвете его было смотреть даже забавнее. Только мне всё время казалось, будто эти шутки я уже где-то слышал. Неужели ребята так и не придумали ничего нового? Хотя, если честно, это было совсем не важно. Не скажу, что я смотрел очень уж внимательно. Всё это время я думал только о том, как бы взять Маню за руку, и потихоньку прокладывал свой путь, пока наконец не накрыл её ладонь своей. Она даже не повернула головы в мою сторону, только продолжала смотреть на каких-то ребят, кривляющихся в телевизоре. Не вырвалась — и то уже победа. Моя маленькая победа. Потом мы играли в домино — моя любимая забава. Больше всего мне нравилось сделать подлянку, устроить рыбу. Это когда ходов больше не остаётся и ты украл у всех возможность победить. Не знаю почему, но меня это веселило ещё с детства. Научил меня этому дед. Правда, мне кажется, потом он об этом пожалел. Но в тот вечер я не вредничал. Даже наоборот — пару раз специально дал выиграть Маше, просто чтобы она порадовалась. У неё так загорались глаза, когда она понимала, что вот-вот у неё не останется ни одной фишки, и как она, еле сдерживая улыбку, говорила: «У меня всё». В такие моменты мне казалось, будто сердце моё, как пустой графин, медленно наполняется тёплой водой, и она растекается по телу, заливая те дыры, которые уже начали меня пугать. И пусть весь мир подождёт, пока я смотрю на то, как она счастлива. Я не уверен, но хочу в это верить. И постараюсь, раз уж мне дали такой шанс. Было время, когда я думал, что больше её не увижу. Машулина мама вдруг, в какой-то спешке, продала дом — ни с того ни с сего. Я узнал об этом уже постфактум, и никто в деревне толком не понял почему. Даже слухов не было, как я ни пытался хоть что-нибудь выведать — всё без толку. Я ходил мимо её дома и чувствовал такую тоску, с которой не знал, как справиться. А теперь… кажется, судьба всё-таки решила в этот раз встать на мою сторону. Бабуля постелила нам в гостиной. Не знаю, почему она решила сделать именно так, но наши кровати стояли почти вплотную друг к другу. Я лёг ногами к стене, головой к краю кровати, который соприкасался с её. Она вернулась в комнату уже в ночнушке. Кажется, одной из бабушкиных, точнее — из её молодости. Конечно, Маше она была велика, но даже в ней она оставалась прекрасной. Как и всегда. Прежде чем лечь, она долго поправляла подушку в розовой наволочке со слониками на облаках. И какому дизайнеру вообще хватило фантазии такое придумать? Наконец она улеглась поудобнее и ещё несколько минут ворочалась, устраиваясь. — Спасибо, — тихо прошептала она. — За вечер. Очень здорово посидели. Давно я так… ни с кем не играла. — Я… мы… — осёкся я и кашлянул. — Мы всегда тебе рады. Здесь двери для тебя всегда открыты. Если хочешь… оставайся хоть навсегда… — уже тише добавил я. И услышал, как она всхлипнула. Я хотел ещё что-то сказать, добавить, но не успел. Глаза сами собой закрылись, и я провалился в сон. Проснулся я снова от шума на кухне и сразу почувствовал запах. Сегодня на завтрак яичница. Вместо того чтобы ещё поваляться, я моментально перевернулся на живот и поднялся на руках. Соседняя кровать была пуста. Она ушла. Вот чёрт. И как я этого не заметил? С запредельной для себя скоростью я спрыгнул с кровати и наскоро оделся. Почти выбежал на кухню и, спотыкаясь о ковёр, помчался к выходу. — А ну стоять! — крикнула бабуля. — Я тут для кого готовила, а? Сел быстро! — она стукнула деревянной лопаткой по сковородке. — И не вздумай заставлять меня повторять! Блин, не скажу, что я проголодался, но… — Маша занята, она ушла по делам и не скоро вернётся, так что поешь нормально перед тем, как пойдёшь, — уже тише добавила она. Мысли читает, ей-богу. — А куда она пошла? — я послушно развернулся и уселся на своё законное место. — Я откуда знаю, передо мной не отчитывается. Сказала — по делам. Моё дело было дверь ей открыть, и усё. Она быстро протараторила это, пока накладывала мне яичницу с помидорами. — Понятно… Сегодня еда показалась мне чуть безвкусной. Я несколько раз её солил и, кажется, ничего не менялось. Как только закончил, быстро прибрал за собой на этот раз и помчался на улицу. Сегодня было прохладнее. Тучки скопились роем, как пчёлки у улья. Я шёл вдоль улицы, обычно полной детей и смеха. Но, на удивление, сегодня никого не было. Остановился я только тогда, когда рыжий пушистый зверь перегородил мне путь. Томас. Кот Никитки. Милый такой, пушистый и толстенький. Светлый, в полосочку, чуть темнее его шубки. И самое забавное — вислоухий. Я взял его на руки, погладил. Этот комочек был самым спокойным из всех когтистых, что я когда-либо знал. Милаха сразу замурлыкал. Только вот далековато он забрёл от дома. Кот-то домашний, не уличный, и брали его с собой только когда сами приезжали сюда. Пришлось идти вперёд, чтобы вернуть беглеца. Я дошёл до нужного дома и не обнаружил машины, обычно припаркованной рядом. Может, уехали куда, а он выбежал. Я крикнул Никитку раз, потом второй и третий. Ничего. Дверь даже не дрогнула. — Думаю, их здесь нет, — услышал я за спиной. Манюша. — Мань, а ты где была? — повернулся я и увидел у неё в руках ведро с тряпкой, губкой и каким-то чистящим средством. — Ходила помочь тёте Люде прибраться дома. Ей тяжело было, и… — она задумалась и посмотрела куда-то вдаль. — У неё внучка родилась, представляешь? Полиной назвали. Вот повезло же. Голос её моментально скатился в яму печали. — Мань, а ты где живёшь? И тут до меня дошло то, о чём вчера я даже не подумал. Ведь её дом уже как год заняли какие-то москвичи. Тогда где она жила всё это время? И почему я вообще не задался этим вопросом раньше? — Как где? — хихикнула она. — Дома. Ты что, совсем дурачком стал? — она подошла ближе и шлёпнула меня по предплечью. — Странный ты такой иногда. — Но… Тревога, резко остановившись у моего кувшина, с головой нырнула в него, окрашивая прозрачную воду в тёмные, мутные цвета. — Твой дом продали. Уже как год назад, — тише сказал я, сам не веря своим словам и не понимая, что происходит. — Да? — улыбка исчезла с её лица, будто кто-то белой замазкой стёр самую красивую закорючку в тетради. — Вот, значит, как. А я и не знала. Я увидел, как её глаза налились слезами, как она еле сдерживала этот натиск, как плечи дрогнули. Сейчас разревётся. — Мань, я… может, я ошибаюсь, — мне было легче поверить, что не прав именно я. Что я что-то не так понял, надумал, выдумал, нафантазировал. Я не хотел. Я не… хотел, чтобы она плакала. — Прости. Одна слеза всё же упала на землю, когда она опустила голову. Из ведёрка она достала шоколадку. — Тёть Люда дала. Пойдём чаю попьём. Она вручила её мне. Я, не думая, взял. Так и застыл с этой шоколадкой в руке. В голове пусто. Я не находил подходящих слов и уже совсем не понимал, что происходит. — Пойдём, — она взяла меня за руку. — Попьём чаю и поговорим. Как только я почувствовал её тепло, сразу смог выдохнуть и, как послушный пёс, пошёл за ней. Кот всё ещё сидел у меня на руках и даже не пытался сбежать.