Часть 22

Дмитрий проснулся задолго до рассвета. Не постепенно, не мягко — резко, как от толчка. Глаза открылись сами, и он лежал неподвижно в темноте, глядя в потолок, чувствуя, как бьётся сердце — слишком ровно, слишком медленно. Зона. Частицы в его крови пульсировали — не с привычным гулом, не с жаждой разрушения, к которой он привык за годы, — а ровно, почти ласково. Как довольное мурлыканье. Что за чёрт? Он прислушался к ощущениям. К тому, что происходило внутри его тела. Обычно Зона требовала. Постоянно. Ненасытно. Хотела крови, хаоса, разрушения. Гудела в висках, заставляла сжиматься мышцы, толкала на действия, которые он совершал с холодным расчётом. А сейчас — тишина. Спокойствие. Почти умиротворение. Почему? Дмитрий повернул голову и увидел ответ. Соня. Она спала на его груди — тяжёлая, тёплая, живая. Её голова на его плече, волосы рассыпались по его коже тёмным облаком. Одна рука лежала на его сердце, пальцы слегка сжались во сне. Дыхание — мерное, глубокое, спокойное. Она. Дмитрий смотрел на неё в полумраке спальни и чувствовал, как Зона в его крови... успокаивается. Стабилизируется. Словно её присутствие — противовес. Баланс. Это было... странно. Неправильно. Зона никогда раньше не реагировала так ни на кого. Дмитрий осторожно, стараясь не разбудить Соню, высвободился из-под неё. Она пробормотала что-то во сне, потянулась за его теплом, но не проснулась. Он накрыл её одеялом, заправив края, и на мгновение замер, глядя на её лицо — расслабленное, умиротворённое, с лёгкой улыбкой на губах. Моя. Моя Соня. Слова прозвучали в голове с пугающей определённостью. Она моя. И я не отдам её. Дмитрий встал, накинул халат и подошёл к панорамному окну. Москва за стеклом была холодной и серой — предрассветная мгла, редкие огни, пустые улицы. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри борются два импульса. Человеческий — тёплый, яростный, собственнический: защитить её, удержать, никому не отдать. И Зона — холодная, расчётливая, требовательная: использовать, контролировать, подчинить. Дмитрий обернулся и посмотрел спящую Соню — на её силуэт под одеялом, на спутанные волосы на подушке. Она успокаивает Зону в нем. Как это возможно? Он не знал. Не понимал. Но знал одно: это делало её ещё более ценной. И ещё более уязвимой. Зона узнает об этом. Рано или поздно — узнает. Поймет. И почувствует угрозу. Дмитрий сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечий. И тогда она её потребует. На полу валялась его белая рубашка — та, что он дал Соне вчера, когда она вышла из душа. Дмитрий поднял её, машинально разглаживая ткань. Поднёс к лицу, вдохнул. Запах — её кожи, его парфюма и чего-то ещё. Чего-то сладкого, интимного. Запах их ночи. Той самой ночи, когда я переступил черту. Когда взял то, что не должен был брать. Когда сделал её своей, зная, что подписываю приговор им обоим. Костенко узнает — и уничтожит меня. Сорокин узнает — и заберёт её. А я... Что он мог сделать? Он вышел в гостиную, стараясь не шуметь. Налил стакан воды из графина на барной стойке, выпил залпом. Холодная вода обожгла горло, но не принесла облегчения. В этот момент телефон, оставленный на кухонном острове, завибрировал. Звонок. Дмитрий в несколько шагов пересёк комнату, схватил телефон и вышел на балкон, закрывая за собой стеклянную дверь. Не хотел тревожить Соню. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Он посмотрел на экран — начальник службы безопасности. Он выдохнул. Что-то произошло. Звонок, можно сказать, застал его врасплох. Он слишком зациклился на девушке и на время забыл о проблемах насущных. Идиот. Ты позволил себе расслабиться. Дмитрий нажал ответ: — Слушаю. Голос прозвучал ровно. Холодно. — Дмитрий Александрович, — услышал он голос в динамике, напряжённый, осторожный. — Нашему информатору удалось узнать, зачем генерал Костенко летал в США. Дмитрий замер. Костенко. В США. Он знал, что генерал уехал — отслеживал его перемещения через своих людей. Служебная командировка, официально. Но что именно он там делал... Это он как то выпустил из виду, сконцентрировавшись на его дочери. — И? — нетерпеливо спросил Киняев, сжимая телефон сильнее. — В нашем посольстве в Вашингтоне объявились пятеро молодых людей. Без документов. Сказали, что их ограбили. Пауза. — И почему его это заинтересовало? — резко спросил Дмитрий. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Зона замерла, прислушиваясь. — Фамилии студентов, — выдохнул в трубку начальник службы безопасности, — Вершинин, Антонова, Петрищев, Горелов и Мадышева. Всё остановилось. Дмитрий почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна — не страх, не паника, а что-то более первобытное. Узнавание. Нет.Не может быть. Киняев сжал телефон в руке так сильно, что пластик заскрипел. — Мне нужны их фотографии, — выдавил он из себя, всё ещё не веря в происходящее. – И вся информация по ним, все подробности, даже самые мелкие. — Я отправил вам на электронную почту, — ответил начальник службы. Дмитрий открыл почту на телефоне дрожащими — впервые за много лет дрожащими — пальцами. Письмо. Вложения. Пять файлов. Он кликнул на первый. И уставился в экран, не в силах поверить своим глазам. С фотографии на него смотрел Павел Вершинин. Тот самый. Восемнадцатилетний парень с упрямым подбородком и насмешливым взглядом. Тот, кого Дмитрий видел в Ласби, в 1986-м. Тот, чья кровь с частицами Зоны текла в его собственных жилах. Носитель. Киняев зажмурился, провёл руками по волосам, сжимая виски. Как? Как это возможно? Он открыл глаза, перелистал остальные фото. Антонова. Петрищев. Горелов. Мадышева. Все. До единого. Те самые ребята, которых он видел тогда, в 1986-м, в собственном доме, когда устроил пожар и убил свою мать и священника. Сомнений не было. Но как??? Дмитрий чувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Как такое могло произойти? Он убил их всех ещё восемнадцать лет назад. Как только они родились. Нашёл каждого младенца. Убил. Утопил по водоёмам Москвы — тихо, незаметно, профессионально. Подменил младенцев в роддомах, подчистил всё. Буквально всё. Документы, свидетелей, следы. Как он тогда посчитал. Ошибся. Киняев стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти. Где была ошибка? В чём? Исполнитель покончил с собой, не сказав ни слова. Дмитрий сам проверял — все пятеро младенцев мертвы, все подмены прошли успешно, все концы обрублены. А они здесь и живы. Более того — Костенко каким-то невероятным образом вышел на них. И забрал из Штатов. Проклятье. Дмитрий смотрел на фотографии и чувствовал, как рушится всё, что он так тщательно выстраивал. Я всё сделал правильно. Уничтожил всех, кто мог помешать Зоне. План был прост: не дать им родиться. Не дать вырасти. Не дать воспользоваться прибором, который отправит их в прошлое, чтобы предотвратить аварию. Не дать уничтожить Зону. И он выполнил план. Убил их младенцами. Закрыл все пути. Но они появились. Здесь. Сейчас. Дмитрий выдохнул, снова приложил телефон к уху. Начальник службы безопасности терпеливо ждал на другом конце провода. — Какие будут распоряжения? — отозвался он. Дмитрий смотрел на фотографию Вершинина и чувствовал, как Зона в его крови просыпается. Павел Вершинин. Носитель. Тот, чья кровь сделала меня тем, кто я есть. — Они нужны мне, — напряжённо сказал Киняев. — Все до единого. Особенно Вершинин. Да, особенно он. Потому что Вершинин был не просто угрозой. Он был источником. Его кровь — чистая, неразбавленная кровь Зоны — текла в жилах Дмитрия. Сделала его сильнее. Опаснее. Дала власть, которой он не имел права иметь. А теперь Вершинин здесь. Живой. Настоящий. С такой же силой. Может даже и покруче. Лицо Дмитрия нервно дёрнулось. — Заполучите их любой ценой, — повторил он приказ, и в его голосе прозвучала сталь. — Костенко сейчас везёт их в Москву. Узнайте, куда он их отвезёт. И возьмите. — Понял вас, — ответили на другом конце провода. — Работаем. Киняев отключился. Стоял на балконе, глядя на серое небо, и чувствовал, как внутри бушует буря. Как такое могло случиться? Единственное объяснение — перемещение из другой реальности. Они использовали прибор. Тот самый прибор для перемещения. И попали сюда, в эту реальность, где они должны были быть мертвы. А это означало только одно. У них есть этот прибор для перемещения. А это значит, они снова попытаются что-то изменить. Предотвратить аварию. Уничтожить Зону. Дмитрий сжал кулаки, чувствуя, как Зона в его крови начинает гудеть — громче, требовательнее. Сорокин. Душа Зоны. Фантом инженера, погибшего при взрыве в 1986-м. Тот, кто управлял всем из Припяти, из мёртвого города, за пределы которого не мог выйти. Он свяжется со мной. Скоро. Дмитрий научился блокировать ментальную связь — выстроил стены в сознании, за которыми мог прятаться от Сорокина. Но ненадолго. И не всегда. Рано или поздно Зона узнает про Вершинина. И потребует его. А ещё Костенко подобрался к «Глобал Кинтек» так близко, что вполне мог парализовать деятельность корпорации. Проверки. Обыски. Заморозка счетов. Арест ключевых сотрудников. Генерал копал много лет — методично, терпеливо, беспощадно. И сейчас, когда Сорокин был так близок к своему триумфу... Крах. Всё рухнет. Проект в Чернобыле. Незаконный, засекреченный, чудовищный. То, ради чего Зона существовала. То, что должно было дать Сорокину... что? Воскрешение? Власть? Вечность? Дмитрий не знал точно. Сорокин не делился деталями. Но знал, что проект близок к завершению. Очень близок. Если что-то пойдет не так – Сорокин не простит ему ошибок. А Костенко может всё разрушить. И с этим надо было что-то делать. Срочно. Дмитрий оглянулся на стеклянную дверь, за которой была спальня. Там сейчас мирно спала Соня. Его оружие против генерала. И его приговор одновременно. Сорокин узнает про неё. Вопрос времени. Не от Дмитрия, конечно. Дмитрий уже научился блокировать ментальную связь — прятать мысли, закрывать образы. Но доброжелатели найдутся. В «Глобал Кинтек» работали люди Зоны. Не все знали об этом. Но некоторые — да. Те, кому перелили кровь. Те, кто был связан с Сорокиным напрямую. Кто-то донесёт. Рано или поздно. И тогда... Дмитрий представил это — слишком ясно, слишком отчётливо. Сорокин потребует её. Как гарантию безопасности. Прикажет привезти ее в Припять. Возможно, перелить ей кровь Зоны. Логично. Рационально. Эффективно. Соня станет марионеткой Зоны. Киняев сжал телефон так сильно, что корпус едва слышно хрустнул. Он не мог этого допустить. Нет. Только не она. Но что он мог сделать? Отказаться? Сорокин убьёт меня. Или заберёт контроль над телом — он может это, когда захочет. Превратит меня в послушную марионетку. Согласиться? Отдать Соню в Припять, в мёртвый город, в руки фантома, который не знает жалости? Нет. НЕТ. Дмитрий почувствовал, как внутри что-то рвётся. Я не отдам её. Никому. Ни Костенко, ни Сорокину, ни самой Зоне. Она моя. Но чтобы защитить её... Он выдохнул. Рвано и неровно. Он должен уйти из её жизни. Мысль пришла чётко, ясно, болезненно. Исчезнуть. Порвать все связи. Сделать так, чтобы она забыла меня. Тогда Сорокин не сможет использовать её против меня. Костенко не узнает, что я к ней прикасался. Она будет в безопасности. Дмитрий посмотрел на телефон в руке — на треснувший корпус, на экран, всё ещё показывающий фотографию Вершинина. Зона придёт за мной. Сорокин потребует ответа. Костенко найдёт доказательства. Рано или поздно — я проиграю. Но Соня будет жива. Будет в безопасности. Будет свободна. Даже если будет ненавидеть меня за то, что я исчез. Даже если никогда не узнает правду. Дмитрий закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу балконной двери. Он любил ее. Впервые в жизни. В тридцать семь лет. Человек, который никогда не понимал, что такое любовь, — влюбился. И это убивало его. Он должен был отпустить её. Ради неё самой. Дмитрий открыл глаза, посмотрел в спальню сквозь стекло. Соня спала, запутавшись в простынях — такая беззащитная, такая доверчивая, такая... его. Дмитрий стоял на балконе, глядя на рассвет над Москвой, и чувствовал, как внутри разрастается холодная решимость. Нет. Не моя. Не должна быть моей. Сегодня. Когда она проснётся — отправлю её домой. Скажу, что это была ошибка. Что я не хочу её видеть. Она будет плакать. Будет ранена. Но будет жива. Дмитрий посмотрел на свои руки — сильные, загорелые, с венами, по которым текла кровь, смешанная с частицами Зоны. Дмитрий развернулся, вошёл в квартиру, тихо закрывая за собой дверь балкона. Он бросил телефон на стол. Тот упал с глухим стуком, экран погас. Прошёл в спальню. Остановился у кровати, глядя на спящую Соню. Её лицо было умиротворённым. Губы слегка приоткрыты. Одна рука протянута к его стороне кровати, словно ищет его во сне. Прости меня. Дмитрий наклонился, поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо. Прости, что я не могу остаться. Прости, что я не тот, кто ты думаешь. Прости, что я разрушу тебя, если не уйду. Он выпрямился, отступил от кровати. Сегодня. Как только она проснётся — всё закончится. Дмитрий вышел из спальни, закрывая дверь за собой.