Часть 21

Генерал Костенко шёл по пустому салону самолёта — дипломатический борт, которым он вытащил ребят из Штатов. Наконец-то санкционировали доставку. Слишком долго пришлось ждать, согласовывать, пробивать через дипломатические каналы. Но теперь они летели домой. И у него будет время получить с них вменяемые показания. Спокойно. Без спешки. И сделать анализ ДНК. Это самое главное. Сергей слышал, как ребята идут за ним по салону — притихшие, потрясённые масштабом своей транспортировки на Родину. Пустой самолёт, дипломатический статус, генерал ФСБ лично сопровождает их в Москву — всё это давило на них. Хорошо. Пусть давит. Пусть понимают серьёзность ситуации. Он снова задумался. Дмитрий Киняев. Директор «Глобал Кинтек». Человек с безупречной репутацией, благотворитель, бизнесмен, чьё имя открывало любые двери. Но он был опасен. Сергей знал это. Чувствовал нутром, выработанным за тридцать лет службы. Киняев был не тем, за кого себя выдавал. Под лоском, под улыбками, под благотворительностью скрывалось что-то тёмное. Восемнадцать лет назад – дело о пропавших детях. След привел к «Глобал Кинтек». Слабый, почти неуловимый, но Сергей вцепился в него мёртвой хваткой. Киняев. Всё вело к Киняеву. Всё сходилось на нем. Но доказательств не было. Ничего конкретного. Ничего, что можно было предъявить в суде. Последние месяцы Сергей чувствовал — Киняев совершает ошибки. Маленькие, почти незаметные, но они есть. Трещины в идеальном фасаде. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — и он найдёт то, что нужно. А эти ребята могут быть зацепкой. — Ааа... Почему пустой самолёт? — внезапно услышал Сергей за спиной голос Петрищева, с явной паникой. Костенко полуобернулся, не останавливаясь, пояснил: — Это дипломатический борт. Его голос прозвучал спокойно, буднично. Он видел боковым зрением, как Петрищев побледнел, как его глаза расширились. Боится. Почему боится пустого самолёта? — Я не хочу летать в пустом самолёте, — заикаясь от страха, сказал Петрищев. — Я... Глухой звук сзади — как будто кто-то ударил кулаком в грудь. Георгий резко замолчал. Сергей обернулся. Вершинин стоял рядом с Петрищевым — слишком близко, слишком напряжённо. Его рука лежала на плече Гоши — вроде дружески, но пальцы сжимали слишком сильно. Сергей видел побелевшие костяшки. Горелов с другой стороны – рука сжата в кулак. Между ребятами висело напряжение — плотное, осязаемое. Что-то не так. — В каком смысле? — удивлённо спросил Сергей, глядя на Петрищева. Гоша молчал. Смотрел в пол. Дышал часто, прерывисто. — Не обращайте внимание, — Вершинин похлопал Гошу по плечу — слишком сильно, слишком резко. — Это просто его детские страхи. Сергей кивнул, даже усмехнулся, изображая понимание. Но про себя отметил.  Пустой самолёт. Петрищев боится пустого самолёта. Почему? Он не понимал, что это значит. Пока. Но запомнил. Потом разберусь. В Москве. Когда будем говорить. Самолёт взлетел. Сергей почувствовал лёгкую вибрацию под ногами, услышал нарастающий гул турбин. Посмотрел в иллюминатор — Вашингтон уходил вниз, растворяясь в дымке. Домой. Наконец-то домой. Он позвонил в Контору, сообщил, что вылетели. Распорядился о встрече в Москве — нужны были люди, чтобы забрать ребят, организовать допросы. Без спешки. Всё по протоколу. Пусть они немного посидят. Подумают. А потом начнём разговаривать. Сергей сел на диван в передней части салона, откинулся на спинку. Посмотрел на часы. Прикинул в голове. Шесть утра по Москве. Сонька ещё спит. Моя девочка. Он представил её — растрёпанную, сонную, укутанную в одеяло. Она никогда не была жаворонком. Могла проспать до обеда, если её не разбудить. Сергей чувствовал привычную нежность, смешанную с беспокойством, которое никогда не отпускало. Звонить не стал — разбудит. Просто написал короткое сообщение: «В самолёте. Летим домой» Отправил. Убрал телефон в карман. Проснётся и прочитает. Он выдохнул, глядя в иллюминатор. Небо за окном светлело — серое, с розовыми прожилками на горизонте. Переживал за неё. Всегда переживал. Соня одна в Москве. Без меня. Без защиты. Без присмотра. У нее не было охраны. Так правильно. Она должна чувствовать себя свободной. Но свобода дочери пугала его. Потому что свобода означала риск. Риск, что кто-то причинит ей боль. А ещё было свидание. Сергей почувствовал, как напряглись мышцы челюстей. Она сказала вчера так легко — «у меня свидание, пап, не звони вечером» — словно это была мелочь. Словно его сердце не ёкнуло от этих слов. Кто он? Чем занимается? Сергей задал вопросы, но Соня отмахнулась: «Папа, остановись. Не надо подключать следственный комитет. Это только первое свидание». Только первое. Значит, будут и другие. Он попытался выяснить больше, но она ушла от разговора. Умело. Быстро. Сергей усмехнулся. Но в душе жила тревога. С одной стороны, он хотел, чтобы Соня была счастлива. Чтобы встречалась с кем-то. Влюблялась. Жила нормальной жизнью, как все двадцатилетние девчонки. Она имеет право. Но с другой стороны... Кто этот парень? Студент? Преподаватель? Кто-то со стороны? Сергей не знал. И это бесило. Надо было настоять. Выяснить. Но он не настоял. Потому что знал — если будет давить, Соня замкнётся. Перестанет делиться. Начнёт скрывать. А это хуже, чем не знать. Он снова посмотрел на часы — до Москвы оставалось примерно восемь часов. По прилёту он тоже не сможет сразу поехать домой. Нужно разобраться с ребятами. Организовать допросы. Проверить их показания. Соню увидит только к вечеру. И тогда поговорит с ней. Спокойно. По-отцовски. И узнает, кто этот парень. И проверит его досконально, со всей тщательностью, по полной программе. Сергей Костенко не был наивным человеком. Он видел слишком много — за годы службы, за годы работы в ФСБ. Видел, как люди используют других. Как манипулируют. Как причиняют боль. И он не мог позволить, чтобы кто-то использовал его дочь. Мимо по салону прошла Антонова. Сергей проводил её взглядом, потом огляделся, отыскивая остальных. Горелов с Мадышевой целовались в самом хвосте самолёта — прижавшись друг к другу, забыв обо всём. Сергей усмехнулся. Молодость... Но тут представил, что на месте Мадышевой — его Сонька. С каким-то парнем. Целуется. Обнимается. Усмешка исчезла. Что бы я сделал? Прибил бы её кавалера. Наверное. Нет, точно прибил бы. Сергей знал себя. Знал, что когда дело касалось Сони, он переставал быть рациональным. Становился отцом — собственническим, защищающим, готовым на всё. Вот и сейчас там у неё какой-то поклонник нарисовался. Он вздохнул, потирая переносицу. Нет, он всё понимал. Соня — взрослая. Двадцать лет. Студентка университета. Она имеет право встречаться с кем хочет. Но я — её отец. И я буду проверять каждого, кто к ней подходит. Без вариантов. Потому что Сергей страшно боялся одного: Что кто-то, совсем не подходящий, может обидеть его дочь. Он видел это слишком часто. Девушки, которые влюблялись в не тех парней. Парней, которые использовали их, ломали, выбрасывали. Не с моей дочерью. Только не с Сонькой. Сергей представил, как какой-то мерзавец причиняет ей боль. Разбивает её сердце. Заставляет плакать. Кулаки сжались сами собой. Я в бетон закатаю того, кто осмелится это сделать. Это было не пустой угрозой. Сергей Костенко мог. У него были возможности. Связи. Власть. И я использую их все, если понадобится. Он тряхнул головой, отгоняя привычные мысли, которые преследовали его постоянно — с тех пор, как Соня стала подростком, с тех пор, как начала встречаться с мальчиками. Перестань. Она взрослая. Она справится. Но отцовский инстинкт не слушался разума. Проверю этого парня. Тихо. Незаметно. Просто узнаю, кто он. Чем занимается. Нет ли у него проблем с законом. Связей с... неподходящими людьми. Сергей ещё раз обвёл глазами салон. Петрищев сидел у окна, глядя в иллюминатор. Бледный. Напряжённый. Вершинин и Антоновой тихо переговаривались в соседнем салоне. Он слышал голоса. Что-то они скрывают. Что-то важное. Горелов с Мадышевой всё ещё целовались. Молодые. Беззаботные. Не понимают, в какую историю влипли. Сергей открыл папку с документами — дело Киняева, которое он вёл восемнадцать лет лет. Страницы. Десятки страниц. Сотни. Показания, отчёты, фотографии, схемы связей. Всё здесь. Вся его империя. Все его связи. Вся его жизнь. Но не хватало одного — прямого доказательства. Чего-то конкретного. Чего-то, что можно предъявить. Сергей пролистал страницы, останавливаясь на знакомых фрагментах. А потом всплыли деньги. Переводы на их счета. С подставных фирм, которые вели к «Глобал Кинтек». Слабая ниточка. Но ниточка. Сергей потянул за неё — и наткнулся на стену. Юристы Киняева отбили атаку легко. Но генерал не верил. Посмотрел на фотографию Киняева в папке. Красивый мужчина. Тридцать семь лет. Ухоженный. Уверенный. С холодными глазами, в которых не читалось ничего. Чудовище в человеческом обличье. Сергей чувствовал это нутром. Но скоро. Скоро я тебя достану, Киняев. Вот эти ребята дадут показания. И я найду зацепку. Найду то, за что можно ухватиться. А потом — наручники. И ты сядешь. Надолго. Он закрыл папку, откинулся на спинку дивана. За окном небо светлело. Самолёт летел на восток, навстречу рассвету. Домой. К Соне. Сергей снова подумал о её свидании и почувствовал знакомое беспокойство. Кто он? Хороший парень? Или... Или кто-то, кто причинит ей боль? Он не знал. Но узнает. Обязательно узнает. Потому что Соня была его всем. Единственной дочерью. Самым важным человеком в его жизни. Сергей закрыл глаза, пытаясь немного поспать перед долгим днём, который ждал его в Москве. Но сон не шёл. Перед глазами стояли два лица. Киняев — холодный, расчётливый, опасный. И Соня — его девочка, его дочь, которая где-то в Москве встречается с каким-то парнем. Потому что если кто-то причинит тебе боль... я не отвечаю за последствия. Сергей Костенко не был святым. Он был генералом ФСБ. Человеком, который делал то, что нужно. Без сожалений. Без угрызений совести. И если понадобится защитить дочь... я сделаю всё. Всё. Он открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. Небо стало совсем светлым. Облака внизу — белые, пушистые, как вата. Восемь часов до Москвы. А потом — разговор с Соней. И проверка её нового поклонника. Сергей усмехнулся — холодно, без юмора. Для него лучше оказаться хорошим парнем. Потому что если нет... Он не договорил даже мысленно. Не нужно было. Костенко знал, что сделает с тем, кто посмеет обидеть его дочь. В бетон. Закатаю в бетон. И никто не найдёт. Это была не метафора. Это была правда.