Часть 24

Дмитрий стоял у окна. Он слышал, как она проснулась. Не звук — просто что-то изменилось в тишине квартиры. Он стоял у окна уже минут двадцать, держал кофе, который давно остыл, и смотрел на город внизу. Город жил. Двигался. Не знал ничего о том, что происходило этой ночью в этой квартире. Он слышал, как она движется в спальне. Представил — не хотел, но представил — как она просыпается. Тянется. Улыбается, может быть. Она улыбалась так, что у него перехватывало что-то в груди — глубоко, там, где он никогда прежде ничего не чувствовал. Нельзя думать об этом. Он сделал глоток холодного кофе. Заставил себя смотреть на улицу. Зона внутри него не просто гудела — она бесновалась. Она чувствовала Соню. Она чувствовала неладное. Сорокин не просто «узнает». Сорокин уже тянет свои ментальные щупальца к этому пентхаусу, почуяв его слабость. Он понимал это ещё вчера, когда она смотрела на него вот этими глазами — доверчиво, открыто, беззащитно. Когда он сам терял всякую защиту рядом с ней. Когда говорил ей — моя — и это было правдой, такой страшной, такой невозможной правдой. Если они доберутся до неё — а они доберутся, если он не остановит это сейчас — она исчезнет в Зоне. Или хуже. Сорокин не церемонился с теми, кто мог представлять угрозу. А Соня теперь могла. Она изменила его. И этого было достаточно. И конечно, рычаг воздействия на генерала Костенко никто не отменял. Как ну крути, Сорокину Соня была нужна. Единственный способ вытащить её из этого — сделать так, чтобы она ушла. Сама. Сейчас. С ненавистью, с болью, с чем угодно — но ушла. Он услышал её легкие шаги — босиком по паркету. Каждый звук отдавался в его теле физической болью. Не оборачивайся. Если обернешься сейчас — ты пропал. Ты не сможешь прогнать ее. Она вошла в гостиную — и он обернулся, потому что не обернуться было невозможно.  Соня стояла в его рубашке — той самой, которую он вчера расстегивал с такой нежностью. Её вид — заспанной, нежной, любимой, его собственной — был как удар под дых. На долю секунды барьеры рухнули. Она выглядела в ней так, что у него потемнело в глазах на долю секунды. Он снова стал тем Димой, который шептал ей ночью «моя Соня». Его взгляд скользнул по ней — и он не успел. На долю секунды не успел закрыться, и она наверняка увидела — это тепло, которое он не мог спрятать достаточно быстро. Он захлопнул его. Сталь — только сталь, больше ничего. Отвернулся к окну. Так надо. Так правильно. Без вариантов. Но почувствовал, как что-то в груди рвётся — тихо, почти незаметно. — Проснулась? — голос прозвучал чужим даже самому себе. — Доброе утро, — сказала Соня и потянулась к нему. Но он отстранился. Этот холод дался ему тяжелее, чем любое убийство в прошлом. Это было труднее, чем всё, что он делал за последние годы. Труднее, чем Зона. Труднее, чем Сорокин с его ультиматумами. Просто — отстраниться от неё. Не коснуться. Не позволить себе. Он видел, как это ударило её. Видел в отражении окна — в долю секунды — как что-то гаснет в её лице. Он видел, как она замерла. Как в её глазах, еще полных ночного света, начало что-то умирать. Как она моргает. Как пытается понять. — Тебе пора домой, Соня. Мой водитель отвезет тебя через десять минут. Слова вышли ровными. Холодными. Он почти гордился собой — как чудовищно это звучало даже внутри. — Дима... что происходит? — её голос дрожал. - Объясни. Пожалуйста. Дмитрий закрыл глаза, потому что больше не мог на неё смотреть в стекло окна. Его тошнило от самого себя. Если он посмотрит на неё сейчас — всё. Он знал себя достаточно хорошо, чтобы знать: он не выдержит. — Тебе надо уезжать. — Но… — она начала, и он слышал, что она хотела что-то сказать. Но она замолчала. Он краем глаза увидел, как она сжала руки. Как подняла подбородок — резко, с усилием, которое было почти физически ощутимо. И развернулась. И пошла в ванную — молча, ни слова. Настоящая дочь генерала. Что-то в нём отозвалось на это молчание острее, чем отозвалось бы на слёзы. Он стоял у окна и слышал, как за закрытой дверью — тишина. Потом — едва слышно — звук воды. И ещё что-то, что он не стал называть. Ты делаешь правильно, — сказал он себе. — Единственно правильно. Он даже почти поверил в это. Но когда она вышла — в своем сарафане, с высоко поднятой головой и красными глазами — он едва не сорвался. Дышать стало тяжело. Сглотнул ком в горле - кадык дернулся. Он хотел броситься к ней, упасть на колени, объяснить... Но… из горла вырвалось лишь глухое: — Соня...Водитель... Он почувствовал, как трещит что-то в выстроенной конструкции. Нельзя было давать слабину.  Одна трещина и он не отпустит ее. Никогда не отпустит. Её взгляд, полный чистой, концентрированной ненависти, обжег его сильнее, чем пожар в четвертом энергоблоке. — Иди к черту, Дима! Вместе со своим водителем! - резко перебила она его. Рванулась к лифту, а он замер, понимая, что она уходит. Навсегда... — Соня, подожди! — он в два прыжка сократил расстояние, схватил её за руку. Его пальцы искрили от напряжения. — Ты не можешь ехать вот так просто! Она отпрянула, вырвала руку и развернулась к нему — и он увидел её глаза вблизи. Влажные. Яростные. Живые. — Не прикасайся ко мне! Никогда. Никогда, слышишь? Я тебя ненавижу! Ему показалось, его ударили в солнечное сплетение. Он не ответил. Внутри — за этой сталью, за этим холодом, за всем, что он так тщательно держал её «ненавижу» горело огнум. Ровно и страшно. Он стоял и горел, и не показывал ничего. Она будет ненавидеть, она не придет, когда он позовет. А он позовет — он знал это, он был слишком слаб перед ней. Она подбежала к лифту. Остановилась у двери растерянно. Повернулась к нему — в глазах ярость, в руках — напряжение, в каждой линии тела. И ненависть, которую он ощущал кожей. — Выпусти меня сейчас же! — Соня, — он снова сделал шаг к ней, — послушай меня… — И не подумаю. Не подходи ко мне! Он выдохнул. Набрал код на панели. Двери разошлись. Она вошла в лифт. Нажала кнопку. Прижалась спиной к зеркалу — и смотрела на него. Прямо. Не отводя взгляда — до последней секунды. И тогда — одними губами, почти беззвучно, глядя ему прямо в глаза: - Ненавижу. — Соня! — крикнул он, когда было уже поздно. Створки захлопнулись, скрывая ее от него. Дмитрий ударил кулаком в закрывшуюся дверь лифта. Металл прогнулся, по зеркальной поверхности пошла паутина трещин. А потом была абсолютная тишина. Квартира, которая ещё несколько минут назад хранила её — её дыхание, её тепло, запах её волос — теперь была просто квартирой. Стены. Окно. Остывший кофе на столе. Он смотрел на закрытые двери лифта. Зона внутри него ликовала — преграда в виде человеческой привязанности была временно устранена. Она в безопасности, — сказал он себе. — Это единственное, что имеет значение. Он даже почти поверил.